Анатолий Шигапов – ХИЩНИК В ЗЕРКАЛЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ (страница 5)

– Хорошо. – Отец встал. – Тогда давайте готовиться. Времени у нас мало.

Они просидели до утра, обсуждая детали. Каждый внёс свою лепту – Лина предлагала варианты отступления, Миранда рисовала схему завода по памяти, Алекс распределял роли, Элис продумывала связь с внешним миром, а отец координировал всё, поражая детей знанием местности и психологии врага.

Когда за окном забрезжил рассвет, они наконец закончили. Усталые, но полные решимости, они смотрели друг на друга, и впервые за долгие годы каждый из них чувствовал, что он не один.

– Мы справимся, – сказала Элис. – Потому что мы семья.

– Семья, – эхом отозвались остальные.

За окном вставало солнце. Новый день принёс новые надежды и новые страхи. Но они были вместе. И это было главное.

Глава 4. Возвращение сестры

«Есть встречи, которые невозможно описать словами. Когда две души, разлученные годами боли и молчания, наконец находят друг друга – это похоже на возвращение домой после долгой войны. Ты пахнешь порохом и кровью, ты изранен и сломлен, но порог, который ты переступаешь, принимает тебя таким, какой ты есть. И ты знаешь – здесь тебя не осудят. Здесь тебя любят. Здесь ты можешь упасть и знать, что тебя поднимут. Здесь ты можешь плакать и знать, что слёзы твои разделят. Здесь ты можешь молчать – и это молчание поймут без слов. Потому что они – твоя семья».

Из дневников Лины Новак

Утро после бессонной ночи выдалось холодным и ясным. Таким, какими бывают только осенние утра в глубине леса, когда воздух прозрачен до звона, а каждый звук разносится на мили вокруг. Осеннее солнце медленно поднималось над верхушками вековых сосен, окрашивая лес в золотисто-багряные тона – багрянец клёнов, золото берёз, тёмную зелень елей, – но в маленькой хижине, затерянной среди этого великолепия, никто не замечал красоты. Все были слишком погружены в свои мысли, в свои страхи, в свои надежды, в ту тягучую смесь эмоций, которая называется ожиданием.

Лина вышла на крыльцо первой. Она всегда любила встречать рассвет – даже в клинике, даже в подвале, где рассвет был только в её воображении. Теперь же, когда она могла видеть его по-настоящему, это стало ритуалом, почти священнодействием. Она стояла, вдыхая свежий, чуть морозный воздух, и чувствовала, как прохлада проникает под тонкую куртку, заставляя кожу покрываться мурашками. Где-то вдалеке перекликались птицы, пахло прелой листвой и дымом – может быть, от костра, может быть, просто осенью, тем особенным запахом увядания, который одновременно печалит и успокаивает.

Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод уже пробрался внутрь, поселился в костях, напоминая о всех тех зимах, которые она провела в бетонном мешке без окон. И вдруг почувствовала, как на плечи ложится что-то тёплое, тяжёлое, уютное – чей-то плед, пахнущий лавандой и домом.

– Замёрзнешь, – сказала Миранда, садясь рядом на ступеньку. Она была в тёплом свитере, с распущенными волосами, которые ветер тут же начал трепать, бросая пряди на лицо. – Ты всегда забывала одеваться по погоде. Помню, в детстве ты могла выбежать босиком по снегу, если тебя что-то увлекало. Мама кричала, ругалась, а ты смеялась и бежала дальше.

Лина улыбнулась, кутаясь в плед. Улыбка вышла грустной, но тёплой.

– Ты помнишь детство? – спросила она, поворачиваясь к сестре. – Не то, что тебе внушили, не то, что ты видела в кошмарах, а настоящее?

– Кусочками, – ответила Миранда, глядя на лес. Глаза её были спокойны, но в глубине их тлел огонёк – тот самый, который гас в подвале и теперь разгорался снова. – Как пазл, который постепенно складывается. Иногда ночью, перед сном, приходит картинка – качели, солнце, чей-то смех. Иногда запах – сирени, свежего хлеба, маминых духов. Я хватаюсь за эти ощущения, боюсь потерять, боюсь, что это снова уйдёт. Но чем больше я вспоминаю, тем больше понимаю, что мы были счастливы. До всего этого ужаса.

– Были, – согласилась Лина. Голос её дрогнул. – Отец… он был хорошим отцом. Любящим. Заботливым. Несмотря на все свои ошибки, на свою одержимость работой, на то, что не всегда был рядом. Я помню, как он качал нас на качелях – деревянных, старых, скрипучих. Мы визжали от восторга, требовали: «Выше! Выше!», а он смеялся и говорил, что мы вырастем и улетим. Я помню, как он читал нам сказки на ночь – у него был такой голос, глубокий, спокойный, от которого становилось тепло и безопасно. Я помню, как он учил нас плавать в озере – держал над водой, пока мы болтали руками и ногами, а потом вдруг отпускал, и мы плыли. Сами. Впервые.

– А я помню, как ты учила меня читать, – сказала Миранда, и в голосе её появились слёзы – не горькие, а светлые, благодарные. – Мне было лет пять, я не могла запомнить буквы, путала «б» и «д», злилась, плакала, бросала книжки. А ты сидела со мной часами, показывала картинки, придумывала истории, где каждая буква была героем. Помнишь? «А» была акулой, «Б» – бегемотом, «В» – вороной. Ты говорила: «Если научишься читать, откроешь целый мир». Я тогда не понимала, но запомнила. И когда потом, в подвале, я смотрела на стены и видела буквы, которые складывались в слова, я вспоминала тебя. Твой голос. Твоё терпение.

Лина посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Миранда изменилась – это было видно невооружённым глазом. Исчезла та забитость, та вечная готовность съёжиться, спрятаться, исчезнуть, которая была в подвале. Исчезла пустота в глазах, то жуткое отсутствие жизни, которое пугало больше любых ран. Она выглядела старше, увереннее, сильнее. Год нормальной жизни – с заботой, с вниманием, с любовью – сделал своё дело.

– Ты стала другой, – сказала Лина. – Сильнее.

– Пришлось, – Миранда пожала плечами, но в этом жесте не было равнодушия – только принятие. – Когда ты переживаешь такое, у тебя есть два пути: сломаться или стать сильнее. Я была на грани, много раз. Хотела умереть, честно. Думала, что легче не быть, чем чувствовать эту боль каждую секунду. Но Алекс… он не дал мне сломаться.

– Алекс? – Лина подняла бровь, вглядываясь в лицо сестры. – Вы сблизились?

– Он был рядом, когда мне было плохо. – Миранда отвела взгляд, но на щеках её появился румянец – не от мороза. – Когда я просыпалась ночью с криком, когда не могла дышать от кошмаров, когда казалось, что стены снова сжимаются вокруг меня – он был рядом. Просто сидел, держал за руку, молчал. Иногда рассказывал о своём детстве, о том, как Гаррисон его сломал. О том, как он выживал, как ненавидел, как мечтал о мести. Я слушала и понимала: я не одна. Моя боль – не единственная в мире. Есть кто-то, кто чувствует то же самое.

– Ты его любишь?

Вопрос повис в воздухе, прозрачный и острый, как осенний воздух. Миранда покраснела густо, до корней волос.

– Я не знаю, – призналась она тихо. – Может быть. Это так странно – любить после всего, что было. Иногда мне кажется, что я разучилась чувствовать. Что внутри меня пустота, выжженная земля, на которой ничего не растёт. А иногда – что сердце разорвётся от нежности, когда он рядом. Я боюсь этого чувства. Боюсь, что оно обманчиво, что это просто благодарность, что я путаю одно с другим.

– Это и есть любовь, – улыбнулась Лина. – Когда не знаешь, что чувствуешь, но без человека уже не можешь. Когда боишься потерять, но ещё больше боишься признаться. Когда думаешь о нём каждую минуту, даже когда пытаешься не думать.

– Откуда ты знаешь? – Миранда подняла на неё глаза. – Ты же говорила, что у тебя никого не было.

– Было. – Лина отвела взгляд. – Давно. Ещё до клиники. Мальчик из соседнего городка, красивый, дерзкий, старше меня на пару лет. Мы встречались тайком, прятались от родителей, писали друг другу записки. Я думала, что это навсегда. А потом случился пожар, и я оказалась в подвале. Он приходил первое время, пытался прорваться, но Гаррисон его прогнал. А потом он перестал приходить. Я не знаю, что с ним стало. Может быть, жив, может быть, нет. Но чувство осталось. То самое – когда сердце болит, даже если прошло много лет.

Они помолчали, глядя на лес. Где-то вдалеке послышался шум мотора – машина, далеко, может быть, на старой лесовозной дороге. Звук быстро затих, растворился в утренней тишине, но осадок остался – тревожный, липкий.

– А ты? – спросила Миранда, поворачиваясь к Лине. – У тебя сейчас кто-то есть?

– Нет. – Лина покачала головой. – После всего, что было, я не могу. Я пыталась, честно. В Канаде, пока мы скрывались, был один мужчина, местный, добрый, заботливый. Он ухаживал за мной, носил цветы, говорил красивые слова. А я сидела и думала: зачем? Зачем ему это? Что он хочет от меня? Когда он пытался меня поцеловать, меня чуть не вырвало от страха. Я закрываюсь, Миранда. Каждый раз, когда кто-то приближается, во мне включается защитный механизм. Боюсь.

– Чего?

– Что снова потеряю. Что снова останусь одна. Что меня снова предадут. Что он окажется таким же, как Гаррисон, как те санитары, как все, кто делал мне больно. Я не умею доверять. Совсем.

– Тебя никто не предаст, – твёрдо сказала Миранда, беря её за руку. – Мы здесь. Мы с тобой. Всегда. И если когда-нибудь ты встретишь человека, который захочет быть с тобой по-настоящему – мы поможем тебе поверить. А если он окажется не тем – мы поможем его прогнать.