Анатолий Шигапов – Декрет Инструкция по выживанию для сапера (страница 6)
Я стоял перед выбором: либо я сейчас же занимаюсь подгузником, либо через пять минут всё это окажется на полу, на шкафу, на Мише и, вероятно, на мне. Вариант «подождать жену» отпадал – она вернётся только вечером.
Я глубоко вздохнул. В армейской подготовке не было курса «Обращение с биологическими отходами категории А». В бизнес-школе не читали лекций «Тайм-менеджмент при форс-мажоре на пеленальном столике». Я был один, без подкрепления, с минимальным запасом влажных салфеток и полным отсутствием моральной готовности.
– Операция «Чистое небо», – сказал я себе и Мише. – Начали.
Я подхватил его на руки, стараясь не менять угол наклона. Это было похоже на транспортировку бомбы с химическим зарядом. Мы переместились в ванную, где находился пеленальный столик. Я положил Мишу на столик, и он, почувствовав подвох, начал выгибаться.
– Лежи, боец, – сказал я. – Это временные трудности.
Я расстегнул подгузник. То, что я увидел, заставило меня мысленно пересмотреть классификацию угроз. Жена предупреждала, что бывает по-разному. Но она не говорила, что бывает ВОТ ТАК.
Я назвал это состояние «Красный уровень: полная герметизация объекта». Подгузник, который ещё минуту назад был белым, превратился в произведение абстрактного экспрессионизма, где цвета варьировались от охры до шоколадного. Более того, содержимое стремилось выйти за пределы выделенной зоны.
– Дай! – потребовал Миша, пытаясь дотянуться до себя рукой.
– Нет! – я перехватил его руку. – Это не игрушка.
Он обиделся. Он начал плакать. Он начал выгибаться с удвоенной силой. Я оказался в ситуации, когда одной рукой я держу ребёнка, чтобы он не испачкался, а второй пытаюсь открыть влажные салфетки. Салфетки, как назло, были в новой упаковке с защитной наклейкой, которую невозможно открыть одной рукой. Я попробовал зубами. Наклейка поддалась, но салфетки выскользнули и упали на пол.
– Чёрт, – сказал я.
Миша замер. Он услышал новое слово. Я понял, что сделал ошибку. Теперь он будет повторять «чёрт» в самый неподходящий момент, скорее всего, при теще.
Я нагнулся, поднял салфетки, вытащил одну, начал процесс. Миша извивался, как уж на сковородке, и плакал. Я действовал быстро, но тщательно. Это было похоже на разминирование: одно неверное движение – и взрыв.
Спустя семь минут (я потом засек время) операция была завершена. Чистый подгузник, чистый ребёнок, чистый пеленальный столик. Запах, однако, остался. Я открыл окно в ванной, включил вытяжку.
Миша, уже чистый и довольный, сидел на полу в коридоре и с интересом наблюдал, как я завязываю использованный подгузник в пакет. Я завязал его так, как завязывают вещмешок перед марш-броском: намертво, с тремя узлами, чтобы ни одна молекула не просочилась.
Я выдохнул. Я выжил. Я прошёл экзамен.
Я взял телефон, чтобы отметить в дневнике первое успешное отражение диверсии. На экране висело новое сообщение от тещи:
«Глебушка, я забыла спросить: а ты умеешь менять подгузники? А то доченька говорила, что ты пока только учишься. Я приеду и всё покажу, не переживай».
Я закрыл глаза. Я чувствовал, как где-то в глубине сознания зарождается новая категория угроз, более страшная, чем «красный уровень».
«Угроза «Тёща»: психологическая операция, направленная на подрыв боевого духа».
Я набрал ответ: «Умею. Всё под контролем».
Отправил. Миша тем временем снова подполз к обувному шкафу и вытащил второй кроссовок. Теперь у него была пара. Он сидел, держал кроссовки и улыбался.
– Ты это специально? – спросил я.
Он кивнул. Нет, он не умел кивать. Но мне показалось, что кивнул.
Вторая половина дня стала временем отработки навыков многозадачности. Я понял, что главная проблема не в том, чтобы делать несколько дел сразу. Главная проблема в том, что эти дела требуют разного количества рук, а у меня их две. И одна из них всегда занята ребёнком.
Инцидент с пюре.
Я решил, что пора обедать. Миша сидел в стульчике, голодный и нетерпеливый. Я открыл баночку с индейкой и брокколи – той самой, которая вчера ушла на дезинфекцию пола. На этот раз я был готов. Я поставил тарелку на присоске, положил ложку.
Миша взял ложку, зачерпнул пюре, поднёс ко рту, промазал мимо, и пюре оказалось на подбородке, на стульчике, на полу. Вторая ложка – аналогично. Третья – он решил, что ложка – это скучно, и запустил руку в тарелку. Пюре оказалось на руке, на стульчике, на полу, на мне.
Я понял, что кормить его самого бесполезно. Надо кормить самому. Но как только я взял свою ложку, Миша сжал губы и отвернулся. Я попытался аккуратно поднести ложку – он закричал. Я попробовал отвлечь погремушкой – он выбил ложку. Пюре полетело в стену.
– Это был выстрел? – спросил я.
Миша засмеялся. Он был в восторге. Я посмотрел на стену, на себя, на ребёнка, на остатки пюре в тарелке. У меня было три варианта: а) сдаться и достать смесь из бутылочки; б) продолжать попытки, рискуя получить пюре в глаз; в) применить тактику «отвлечение и маскировка».
Я выбрал третье.
Я включил на телефоне «Синий трактор». Миша замер, уставившись на экран. В этот момент я, как диверсант, зачерпнул ложку и отправил её в открытый рот. Миша, не отрываясь от трактора, проглотил. Я сделал второй заход. Третий. Четвёртый.
За три минуты, пока трактор пел про «еду далёко и надолго», тарелка опустела.
Я выключил телефон. Миша моргнул, посмотрел на пустую тарелку, потом на меня, потом начал орать, требуя добавки. Но добавки не было. Он орал, пока я не дал ему яблочное пюре в мягкой упаковке. Он сжал упаковку, и пюре брызнуло на меня, на него, на стул.
Я понял, что проиграл этот бой. Но войну я ещё не проиграл.
Из боевого дневника:
К трём часам дня я чувствовал себя выжатым. Я мечтал о том, чтобы Миша заснул. Но он не спал. Он носился по квартире, открывал ящики, разбрасывал носки, пытался залезть на подоконник. Я ловил его, оттаскивал, давал игрушки, убирал опасные предметы. Это напоминало игру в «крокодила», где крокодилом был Миша, а я – ничего не подозревающим туристом.
В 15:30 я вспомнил про дневной сон. По инструкции, в это время Миша должен был спать. Но он не спал. Он стоял посреди комнаты, смотрел на меня и улыбался. Он знал, что я хочу, чтобы он уснул. И это было для него лучшим развлечением.
Я начал укладывание. Покачивание, колыбельная, белый шум – всё как вчера. Миша не сопротивлялся, но и не засыпал. Он лежал, смотрел на меня, иногда трогал мой нос, иногда пытался вырвать волосы. Я терпел. Я ждал.
В 16:10 его глаза закрылись. Я замер. Я ждал пять минут, потом начал медленно, миллиметр за миллиметром, перекладывать его в кроватку.
И тут зазвонил телефон.
Я не успел отключить звук. Миша открыл глаза, посмотрел на меня с укоризной и заорал.
Телефон звонил. Я глянул: теща.
Я ответил, выходя из комнаты.
– Глебушка, я просто хотела уточнить: Мишенька на какой смеси? А то я купила одну, но в магазине сказали, что сейчас все переходят на другую. И ещё: он уже спит днём? А то у нас соседка говорит, что в год уже можно убирать дневной сон, но я не уверена.
– Он спит, – сказал я шёпотом. – Тихо. Давайте потом.
– А чего шёпотом? Он же спит, не услышит. Так на какой смеси?
– На той же, – я говорил шёпотом, но голос становился всё громче от отчаяния. – На которой был. Всё то же.
– А ты уверен? А то я купила Нестоген, а там написано «с 12 месяцев», но доченька говорила, что вы на Нес…
– Нес, – сказал я. -Нес. Всё, потом. Он просыпается.
Я сбросил звонок. Из комнаты уже раздавался полный надежды плач. Миша проснулся окончательно. Укладывание было сорвано.
Я закрыл лицо руками. Я сидел на полу в коридоре, а из спальни доносился детский плач, и я чувствовал, как моя способность к рациональному мышлению улетучивается с каждой секундой.
– Ты справишься, – сказал я себе. – Ты справишься.
Я встал, зашёл в спальню, взял Мишу на руки. Он плакал, но не сильно, скорее ритуально. Я прижал его к себе, начал ходить по комнате. Через десять минут он затих. Я осторожно сел в кресло. Миша лежал на мне, сопел.
Я не стал его перекладывать. Я просто сидел, чувствуя его тепло, и смотрел в потолок. За окном светало, по стеклу стучал дождь. В моей голове крутилась мысль: «Я должен что-то изменить. Я должен найти систему. Я не могу так жить».
Но потом Миша вздохнул во сне, прижался ко мне ближе, и я подумал: «А может, система не нужна. Может, нужно просто быть здесь».