Анатолий Шигапов – Декрет Инструкция по выживанию для сапера (страница 4)
– Больно, – сказал я.
Он посмотрел на меня с интересом, как учёный, изучающий реакцию подопытного, и снова дёрнул.
– Нет, – я мягко убрал его руку.
Он нахмурился, подумал и полез целоваться. Это была его тактика: если нельзя дёрнуть за волосы, то можно облизать лицо. Я подставил щёку. Он оставил на ней мокрый след и довольно улыбнулся.
В этот момент я подумал, что, возможно, мы находим общий язык. Я даже начал строить планы на вечер: поужинаем, искупаем, почитаем книжку, и в 21:00 – отбой. Жена обещала прийти к восьми, и мы даже могли бы посидеть вдвоём.
Я не знал, что вечер будет не тем, чем кажется. Что отбой состоится не в 21:00, и не в 22:00, и не в 23:00. Что я познакомлюсь с таким явлением, как «цикл боевого дежурства», и что к трём часам ночи буду сидеть в темноте с телефоном, на котором играет музыка для колыбельных с дождём, и смотреть на спящего ребёнка с чувством пилота, который только что посадил самолёт на крышу.
Но пока я этого не знал. Пока я наслаждался относительным затишьем.
В 18:30 пришла жена.
Я услышал ключ в замке и испытал чувство, которое раньше называл «смена караула». В моей предыдущей жизни так встречали сменщика на ночном посту. Ты держался, ты выстоял, теперь можно передать пост и выдохнуть.
– Привет, герой! – сказала она, заходя в прихожую. – Как вы тут?
Она выглядела уставшей, но довольной. Первый рабочий день после декрета – это тоже стресс. Но она держалась. Мы обменялись быстрым поцелуем, и Миша, увидев маму, издал такой радостный визг, что у меня заложило уши.
– Ма-ма! – закричал он, бросая кастрюлю и ползя к ней со скоростью звука. – Ма-ма-ма-ма!
Я почувствовал укол ревности. Целый день я был с ним, вытаскивал песок изо рта, ловил у розетки, кормил творожком, а он сказал «Мама». Не « Папа». «Мама». Справедливо, но обидно.
– Как прошло? – спросила жена, подхватывая Мишу на руки.
– Всё по плану, – сказал я. – Завтрак, прогулка, обед, сон, полдник.
– Творожок съел?
– Весь.
– Молодец. А в песочнице как?
Я собрался рассказать про песок, про совок, про мамочек. Но вместо этого сказал:
– Нормально. Познакомились с местными.
Она посмотрела на меня с лёгким подозрением, но ничего не сказала. Она была слишком уставшей, чтобы допрашивать. Она прошла на кухню, посадила Мишу в стульчик, начала разогревать ужин. Я стоял в дверях и чувствовал себя лишним. Там, где появлялась мама, Папа становился наблюдателем. Это не было обидно. Это было естественно. Но непривычно.
– Ты сегодня спишь в гостевой, – сказала она. – Тебе завтра рано вставать.
– А Миша?
– Миша со мной. Ты выспишься перед вторым днём.
Я хотел возразить, сказать, что я в форме, что я справлюсь, что не надо меня жалеть. Но внутри меня что-то согласно закивало. Один день я выдержал. Но я чувствовал, что ресурс на исходе.
– Хорошо, – сказал я. – Но если что, зови.
Она улыбнулась. Миша запустил в неё кусочком брокколи. Она поймала на лету. Я понял, что мне ещё учиться и учиться.
В 21:00 я лёг в гостевой. Тишина. Темнота. Кровать без бортиков, без погремушек, без риска наступить на деталь от конструктора. Я вытянулся, закрыл глаза и почувствовал, как тело начинает отключаться. Каждая мышца, каждый сустав благодарно расслаблялись. Я провалился в сон, как в тёплое озеро.
И тут из спальни раздался крик.
Я открыл глаза. 22:15. Я проспал час пятнадцать. Этого достаточно, чтобы считать себя выспавшимся? Нет. Но достаточно, чтобы понять, что сейчас произойдёт что-то нехорошее.
Крик не прекращался. Он нарастал, затихал, снова нарастал. Это был не тот плач, когда ребёнок хочет есть или мокрый. Это был плач «что-то не так, и я не могу это объяснить, поэтому я буду орать, пока вы не догадаетесь».
Я встал, пошёл в спальню. Жена сидела на кровати, держа Мишу на руках, и выглядела растерянной.
– Не знаю, что с ним, – сказала она. – Проснулся и орёт. Живот мягкий, температура нормальная, зубы вроде не лезут.
– Может, кошмар приснился? – предположил я.
– В год? Вряд ли.
Миша орал, извиваясь, не желая брать грудь, не желая воду, не желая укачивания. Он просто орал. Я взял его на руки. Он выгнулся, зашёлся в новом витке.
– Дай-дай-дай! – кричал он, но что именно «дай», было непонятно.
Мы с женой переглянулись. В её глазах читалась усталость многомесячной войны. В моих, наверное, паника.
– Давай я с ним посижу, – сказал я. – Ты спи.
– Но тебе завтра…
– Я посплю днём. Отдыхай.
Она колебалась секунду, потом кивнула. Сказала «спасибо» и рухнула на подушку, даже не сняв халат. Я вышел с Мишей в коридор.
Мы остались вдвоём в темноте. Он орал. Я ходил кругами, пытаясь вспомнить всё, чему учила жена. Менять положение? Попробовал столбиком – не помогло. Покачать? Качал – орал громче. Спеть? Я затянул было «Спят усталые игрушки», но на втором куплете сбился и понял, что не помню слов дальше.
– ДАЙ! – орал Миша.
– Что дать? – спросил я. – Что?
Он не ответил. Он просто орал.
Я зашёл на кухню, включил свет. Миша зажмурился, на секунду замолк, а потом заорал с новой силой. Я выключил свет. Тишина? Нет. Он орал в темноте. Я включил ночник. Не помогло.
Я сел на пол, прислонившись спиной к холодильнику, и положил Мишу на колени животом вниз. Иногда это помогало при коликах, но колики в год – редкий зверь. Миша дрыгал ногами, колотил меня рукой по груди и орал.
В какой-то момент я понял, что он не успокоится. Что я не знаю, что делать. Что все мои навыки управления, планирования, анализа бесполезны перед лицом маленького человека, который просто хочет выразить своё недовольство миром.
Я взял телефон. Набрал в поиске: «ребёнок год плачет ночью не успокаивается». Выпало сто тысяч результатов. Я начал читать. Кризис первого года, скачок развития, регресс сна, прорезывание коренных зубов, перевозбуждение, неврология. Вариантов было много, но ни один не давал инструкции «сделай это – и он замолчит».
Я открыл рутюб. Набрал «музыка для сна для детей». Первый ролик: «Колыбельные с дождём, 8 часов». Нажал произвести.
Из динамика полился звук дождя и тихая мелодия. Я положил Мишу на плечо, прижал к себе, и мы стали ходить по кухне кругами. Дождь шёл. Мы шли. Он орал. Я смотрел на экран телефона, где шли часы: 23:15, 23:30, 23:45.
В 23:50 он замолк.
Не сразу. Сначала крик стал тише, перешёл во всхлипы, потом в сопение. Он обмяк на моём плече, ручка безвольно свесилась, дыхание выровнялось. Я замер. Я боялся пошевелиться, боялся дышать, боялся, что любой звук разрушит это хрупкое затишье.
Я стоял на кухне в темноте, под звук дождя из телефона, и чувствовал, как адреналин уходит, оставляя после себя пустоту. Ноги дрожали. Спина болела. Глаза слипались.
Я простоял так пятнадцать минут. Потом ещё пять. Потом, убедившись, что Миша спит глубоко, медленно, как сапёр на минном поле, перешёл в спальню. Жена спала, раскинувшись на кровати. Я аккуратно, сантиметр за сантиметром, опустил Мишу в кроватку.
Он дёрнулся.
Моё сердце остановилось.
Он повернул голову, вздохнул и затих.
Я выдохнул. Я стоял над кроваткой, смотрел на сына и чувствовал, что только что совершил подвиг. Не героический, не заметный миру, но для меня – самый важный.
Я вернулся на кухню, сел на тот же пол, прислонился к холодильнику и посмотрел на часы. 00:15. Первый цикл завершён. Я закрыл глаза.
И тут из спальни раздался крик.
Из боевого дневника: