Анатолий Шигапов – Декрет Инструкция по выживанию для сапера (страница 3)

– Дай! – потребовал он, имея в виду, видимо, свободу передвижения.

– Сейчас, сейчас, – бормотал я, чувствуя, как пот заливает глаза.

Через двадцать минут ребёнок был одет. Я тоже. Я взял коляску, ключи, телефон, пакет с запасным подгузником и влажными салфетками (жена учила: «всегда бери с собой, даже если выходишь на пять минут»). Мы вышли в подъезд.

Миша посмотрел на лифт, потом на меня, потом издал такой крик, что у соседей снизу, наверное, лопнула кружка.

– Не любит лифт? – спросил я у пустоты.

Оказалось, не любит. Истерика в лифте – это особый вид акустического оружия. В замкнутом пространстве децибелы умножаются на площадь. Мои перепонки вибрировали в такт детскому отчаянию. Я нажал кнопку первого этажа и молился, чтобы лифт не остановился на промежуточных.

Не остановился. Мы вылетели на улицу, и Миша мгновенно замолчал. Как будто ничего не было.

Я выдохнул. Я выжил. Первая половина дня почти позади.

Я катил коляску к парку, чувствуя себя победителем. Я справился с завтраком (условно), с одеванием (с натяжкой), с лифтом (ценой потери слуха). В парке было тихо, солнечно, другие мамы сидели на лавочках с видом людей, которые прошли Ад и теперь наслаждаются Раем. Я выбрал свободную скамейку, сел, достал телефон, чтобы сделать победное селфи для жены.

В этот момент Миша заорал снова.

Я подошёл к коляске. Он сидел, пристёгнутый пятиточечными ремнями, и смотрел на меня с выражением смертельной обиды.

– Что? – спросил я. – Что не так?

Он протянул руку в сторону песочницы, где играли другие дети.

– Хочешь в песочницу? – уточнил я.

Он не ответил. Он просто орал, пока я не отстегнул его и не поставил на землю. Он тут же пополз к песочнице. Я пошёл следом, чувствуя на себе взгляды мамочек.

– Ой, какой активный! – сказала одна из них, блондинка в дорогом спортивном костюме. – А вы Папа? Редкость у нас, папы в песочнице.

– В декрете, – сказал я, стараясь звучать гордо. – Жена работает.

– О-о-о, – протянула она. – Молодец какой. А с какого возраста?

– С сегодняшнего, – честно ответил я.

Она засмеялась. Я не понял, над чем. Миша тем временем добрался до песочницы, схватил чужой совок и засунул в рот.

– Нет! – я выдернул совок, отдал владелице – девочке лет трёх, которая смотрела на Мишу с ужасом. – Извините.

– Ничего страшного, – сказала мама девочки. – Они все в этом возрасте такие. Вы главное следите, чтобы песок не ел. У нас тут были случаи.

– Песок нельзя, – сказал я Мише твёрдым голосом.

Миша посмотрел на меня, зачерпнул горсть песка и отправил в рот.

– Нельзя! – я выгреб песок пальцами. Он закашлялся, заплакал, попытался зачерпнуть снова.

Мамочки смотрели. Я чувствовал себя дрессировщиком, у которого тигр только что съел кнут.

– Вы ему игрушку дайте, – посоветовала блондинка. – Отвлеките.

Я полез в карман, нащупал жирафа. Протянул Мише. Он взял, облизал, бросил. Потом снова потянулся к песку.

– Дай! – потребовал он.

– Песок нельзя, – повторил я, теряя уверенность.

– ДАЙ! – крик перешёл в ультразвук.

Я взял его на руки. Он выгнулся дугой, как лук перед выстрелом. Голова запрокинулась, ноги забились. Я держал его, боясь уронить, и чувствовал, как всё внутри меня сжимается от бессилия.

– Это у них кризис года, – сказала мама девочки сочувственно. – У нас тоже было. Пройдёт.

– Когда? – спросил я.

– К полутора, – ответила она.

У меня внутри что-то щёлкнуло. Полутора – это ещё четыре месяца. Сто двадцать дней. Две тысячи восемьсот восемьдесят часов. Если каждый час будет таким…

Я посадил Мишу в коляску. Он орал всю дорогу до дома. Я катил коляску и думал, что за пятнадцать лет в управлении рисками я не сталкивался с ситуацией, где риски невозможно ни минимизировать, ни спрогнозировать. Ты просто идёшь по минному полю и надеешься, что следующая истерика начнётся не в лифте.

Дома Миша уснул прямо в коляске. Я не стал его перекладывать, потому что боялся разбудить. Я сидел на корточках рядом с коляской, смотрел на его спокойное лицо, на прилипшие к щеке песчинки, и чувствовал, что прошёл только первый круг ада. А их, по слухам, девять.

Из боевого дневника:

«15:30. Противник нейтрализован сном. Использую паузу для пополнения запасов кофеина и анализа ситуации. Предварительные выводы: 1) план «Каша» требует немедленной переработки; 2) моя квалификация в области управления не просто бесполезна, она опасна – я продолжаю мыслить категориями «задача-решение», тогда как здесь работает только «реакция-адаптация»; 3) теща приезжает послезавтра. Пункт 3 вызывает наибольшие опасения. Это будет не просто помощь. Это будет вторжение союзных войск на мою территорию. Нужно готовиться».

Зазвонил телефон. Жена.

– Как прошёл первый день? – спросила она.

Я хотел сказать: «Ужасно. Я ничего не умею. Ребёнок меня не слушается, я не понимаю его, я чувствую себя идиотом в песочнице, и у меня нет никакого плана».

Я сказал:

– Всё под контролем. Идём по графику.

Она поверила. Я сам почти поверил.

А потом Миша проснулся.

Глава 2. Форс-мажор обстоятельств

Из боевого дневника Глеба:

«Сон – это не роскошь. Сон – это стратегический ресурс. Когда его запасы истощаются, организм переходит в режим энергосбережения: отключаются не жизненно важные функции, такие как чувство юмора, способность связно говорить и адекватно оценивать, что ты делаешь в три часа ночи перед экраном с видосом про дождь. Запись сделана в состоянии, близком к клинической смерти. Если найду этот дневник утром и пойму, что здесь написано, – значит, я выжил».

Дневной сон Миши длился сорок три минуты.

Я успел выпить кофе, протереть пятна кабачка с пола, найти под шкафом второго жирафа (оказалось, их было два, и Миша методично уничтожал популяцию), а также открыть ноутбук и уставиться в пустой экран с мыслью «что я вообще хотел здесь сделать?».

Потом из комнаты раздался звук. Не плач. Это было нечто иное: сначала кряхтение, потом поворот, потом радостное «А-а-а!» – то самое «а», которое означает «я проснулся, и мир снова мой, идите сюда все».

Я вошёл в комнату. Миша стоял в кроватке, держась за бортик, и улыбался мне так, будто мы не пережили три часа ада в песочнице, а весело провели время в парке аттракционов. Его улыбка была беззубой (в прямом смысле – четыре зуба, остальное дёсны) и абсолютно искренней. В ней не было ни капли злорадства. Только чистая радость от того, что он видит папу.

– Привет, боец, – сказал я, чувствуя, как что-то внутри меня оттаивает. – Выспался?

Он протянул руки. Я взял его на руки, и он уткнулся носом мне в шею. От него пахло сном, детским шампунем и чем-то ещё неуловимо родным.

В этот момент я подумал: «Может, не так всё страшно».

Это была вторая ошибка за день. Первая – иллюзия компетентности. Вторая – иллюзия того, что ребёнок даст тебе передышку.

Вторая половина дня прошла по сценарию «тихий ужас». Я уже знал, что после сна Мише нужен полдник. Жена оставила чёткую инструкцию: «15:30 – творожок «Агуша» (не реклама) без добавок, 50 мл воды». Я достал творожок, открыл (одной рукой, второй держа Мишу – прогресс налицо), посадил в стульчик.

На этот раз творожок не полетел на пол. Миша съел его с интересом, а потом начал тыкать ложкой в мою сторону, предлагая покормить и меня.

– Спасибо, я сыт, – сказал я.

Он обиделся. Не сильно, так, для профилактики. Потом слез со стульчика и начал исследовать кухню. Я смотрел и учился. Он открывал ящики, которые я не предусмотрительно закрыл на фиксаторы. Он доставал кастрюли, сковородки, крышки. Он создавал шум, который, наверное, был слышен на первом этаже. Но он был занят. Он не плакал. Он не лез в розетку. Он осваивал территорию.

«Пусть гремит», – решил я. – «Главное, чтобы в пределах видимости».

Я сел на пол рядом с ним и стал наблюдать. Миша выстроил кастрюли в ряд, сел перед ними и начал что-то бормотать на своём. Это был серьёзный разговор. Он обсуждал с кастрюлями важные вопросы. Я чувствовал себя лишним.

Потом он встал, пошатнулся, схватился за мою голову для опоры, дёрнул за волосы. Я зашипел. Он засмеялся.