Анатолий Шигапов – Декрет Инструкция по выживанию для сапера (страница 2)
Слабые стороны:
Полное отсутствие навыка открывания детского пюре одной рукой.
Неспособность определить причину плача по звуку (для меня все детские крики звучали как сирена воздушной тревоги).
Паническая боязнь подгузников категории «сюрприз».
Отсутствие легального способа выйти из дома быстрее чем за сорок минут.
Возможности:
Укрепить связь с ребёнком.
Наконец выучить все слова из песенок «Синий трактор».
Похудеть (по слухам, декрет – это марафон, а не спринт).
Написать мемуары (если выживу).
Угрозы:
Потеря профессиональных навыков.
Деградация речи до уровня «маси-пуси».
Развод (статистика утверждала, что декрет – испытание для брака похлеще ипотеки).
Теща.
Последний пункт я выделил красным, хотя тогда ещё не понимал, насколько пророческим окажется это предчувствие.
Жена провела для меня трёхчасовой инструктаж. Он включал:
– демонстрацию работы с молокоотсосом (я сделал вид, что понял);
– лекцию о температурном режиме смеси (37 градусов, не выше, иначе ферменты, я записал);
– тактику ведения переговоров с ребёнком во время купания;
– карту расположения детских товаров в ближайших магазинах;
– и, самое главное, «Кодекс выживания в песочнице» – свод негласных правил общения с местными мамочками.
– Если кто-то скажет, что Мише холодно, не спорь. Кивай и говори: «Да, вы правы, надо утепляться». Если кто-то скажет, что пора вводить прикорм по-своему, благодари за совет и делай по-нашему. И никогда, слышишь, никогда не обсуждай чужих детей. Это как религия и политика одновременно.
Я кивал, записывал, чувствуя себя агентом под прикрытием, которого забрасывают во враждебный тыл с легендой и явками.
– И ещё, – жена помедлила. – Мама сказала, что приедет помогать. На недельку.
Внутри меня что-то ёкнуло.
– А можно без этого?
– Глеб, ты не справишься один. Никто не справляется один. Это не стыдно. Это реальность.
Я промолчал. Я был уверен, что справлюсь. Я же управлял людьми, процессами, бюджетами. Какой-то годовалый ребёнок – это же просто маленький человек, который ест, спит и ходит в подгузник. Сколько там сложного?
День «Д» наступил в понедельник. Жена ушла на работу в 8:30, оставив меня на пороге квартиры с Мишей на руках и с чувством, что меня только что десантировали без парашюта.
– Всё будет хорошо, – сказала она и поцеловала сына в щёку. – Мой хороший, слушайся папу.
Миша посмотрел на неё, потом на меня, потом снова на неё. Ему было четырнадцать месяцев. Он уже умел ходить, но предпочитал ползать, потому что так быстрее. Он умел говорить три слова: «мама», «дай» и «ня-ня-ня» (что означало всё: от еды до обиды на несправедливость мира). Он был похож на маленького, очень требовательного диктатора, который пока не говорил, но уже отдавал приказы взглядом.
Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.
– Ну что, боец, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Начинаем операцию «Преемственность поколений». План на сегодня: завтрак, прогулка, обед, сон, вторая прогулка, ужин, купание, отбой. Всё по графику.
Миша посмотрел на меня с выражением, которое я тогда не умел расшифровывать. Сейчас я знаю, что это было: «Ты смешной, Папа. Твой план сгорит в первую же минуту».
Первый час прошёл почти идеально. Я достал из холодильника баночку с кабачком и индейкой (пометка на крышке: «завтрак»), разогрел в специальном подогревателе (техника, кстати, оказалась интуитивной – большой плюс производителю), переложил в тарелку с присоской, чтобы ребёнок не опрокинул. Миша сел в стульчик, взял ложку и…
Начал кидать еду на пол.
Я не растерялся. Я достал вторую ложку, попытался покормить сам. Миша сжал губы так, будто я предлагал ему серную кислоту. Он отвернулся, потом снова посмотрел на тарелку, потом схватил её и перевернул.
Кабачок с индейкой оказался на полу, на стульчике, на Мише и на мне.
– Это была диверсия? – спросил я у сына.
Он улыбнулся. У него было четыре зуба, и улыбка была очень милой. И очень коварной.
Я вспомнил, что жена говорила о «педагогическом прикорме» и о том, что «нельзя заставлять». Я достал швабру, начал убирать. Миша тем временем слез со стульчика (как – я не видел, он просто материализовался на полу) и пополз к розетке.
Я бросил швабру, перехватил его за три сантиметра до цели. Он обиженно закричал.
– Дай! – заорал он.
– Нельзя, – сказал я. – Опасно.
Он посмотрел на меня, оценивая серьёзность намерений. Я держал его крепко, но не больно. Он сделал выводы и переключился на следующий объект: мой ноутбук, который я по привычке оставил на диване.
Я снова перехватил.
– Дай! – крик перешёл в ультразвук.
– Нельзя, – повторил я.
Мы смотрели друг на друга. Я видел в его глазах твёрдую решимость. Он видел в моих – нарастающую панику.
Мы разошлись миром только после того, как я предложил альтернативу: погремушку в виде жирафа. Миша взял жирафа, облизал ему голову и закинул под шкаф. Потом заплакал, потому что жираф пропал.
– Ты сам его закинул, – объяснил я.
Это не имело значения.
Я достал жирафа из-под шкафа с помощью линейки и пылесоса (способ изобрёл на месте, оценил свою смекалку). Миша выхватил жирафа, облизал снова и бросил опять, теперь уже в другую сторону.
К этому моменту я понял две вещи.
Первая: этот маленький человек – не противник. Он – стихийное бедствие.
Вторая: у меня нет плана.
Из боевого дневника:
«
Сборы на прогулку заняли сорок семь минут.
Я открыл шкаф с детской одеждой и понял, что не ориентируюсь в ассортименте. Что надевать, если на улице +12? Комбинезон? Куртку? Шапку? Жена оставила схему, но Миша успел стащить её и, судя по следам слюны на бумаге, частично съесть.
Я позвонил жене. Она не ответила – совещание. Я написал в мессенджер: «Что надеть?». Ответ пришёл через десять минут: «Смотри по погоде». Это было бесполезно.
Я выбрал компромисс: флисовый комбинезон и шапку. Надевать это на ребёнка, который извивается, как уж на сковородке, оказалось задачей, требующей навыков циркового акробата. Одна нога попала в штанину, вторая – нет. Я перехватил, засунул вторую. Миша выдернул первую.