Анатолий Шигапов – Черный Янтарь (страница 14)

Он подошёл к селектору и вызвал Барона. Через минуту дверь отворилась, и в зал вошёл человек, чья внешность полностью соответствовала его кличке. Рослый, широкоплечий, с мощной шеей и руками, привыкшими к тяжёлой работе. Лицо его пересекал шрам, тянущийся от левого виска до подбородка, - след давнего взрыва, о котором Барон не любил рассказывать. Одет он был в тёмно-серый костюм, сидевший на нём как военная форма, - ни одной лишней складки, ни одного намёка на небрежность. В руке он держал планшет с открытым файлом наблюдения за объектом «Штерн».

- Садись, - коротко бросил Гофман, указывая на стул. Барон сел - не на краешек, как большинство посетителей, а уверенно, как садятся люди, имеющие право сидеть в присутствии начальства. - Докладывай.

Барон открыл файл и начал докладывать. Голос его был низким, глуховатым, с едва заметным акцентом - он родился и вырос в Калининградской области, в семье военных, и говорил по-русски, но с теми особыми интонациями, которые свойственны местным жителям.

- Объект «Штерн» прибыл в Калининград позавчера утром, рейсом из Москвы. Сразу направилась в квартиру деда по адресу Шиллера, 17. Провела там ночь. Утром была замечена у руин замка Лохштедт, где вступила в контакт с неустановленным лицом. Наши дроны зафиксировали разговор продолжительностью приблизительно двадцать минут, но записать его не удалось - неизвестный использовал глушилку. После разговора объект вернулась в город, снова посетила квартиру деда - по-видимому, за деньгами, - и сняла номер в гостинице на окраине. Сегодня утром купила билет на экскурсионный автобус до Янтарного комбината. По нашим оценкам, цель объекта - старый цех № 9, где хранятся остатки оборудования для обработки чёрного янтаря.

Гофман кивнул, не выказав удивления. Он ожидал этого. Все вероятностные симуляции, запущенные за последние дни, предсказывали, что Алиса Штерн направится именно туда.

- Что с неизвестным, с которым она встречалась в замке? Ты выяснил, кто это?

Барон помедлил с ответом - редкая для него заминка.

- Есть основания полагать, что это Соколов. Да, тот самый. Он жив, и он до сих пор в городе. Мои люди пытались взять его сегодня утром, но он ушёл - буквально растворился в воздухе. У старика появились новые трюки.

Гофман нахмурился. Соколов был фактором, который он не мог просчитать до конца. Человек, не спавший полвека, накопивший в своём мозгу гигантский объём информации о будущем, представлял опасность. Он знал слишком много - возможно, больше, чем сам Гофман.

- Найди его, - приказал Гофман. - Но не трогай. Приведи ко мне. Я хочу с ним поговорить.

- Будет сделано. - Барон сделал пометку в планшете. - Что касается объекта «Штерн» - какие будут указания? Продолжать наблюдение или переходить к активной фазе?

Гофман подошёл к окну и посмотрел вниз, на город. Где-то там, на Янтарном комбинате, его будущее - или его гибель - шла по экскурсионному маршруту, притворяясь обычной туристкой.

- Знаешь, Барон, почему я назвал нашу корпорацию «Балтийский ИИ»? - спросил Гофман, не оборачиваясь.

Барон промолчал, понимая, что вопрос риторический.

- Потому что интеллект - это единственное, что имеет значение. Не деньги, не власть, не территории. Всё это - производные от интеллекта. Тот, кто умнее, всегда побеждает. Всегда. История человечества - это история соревнования интеллектов. И мы вступаем в эпоху, когда человеческий интеллект перестаёт быть вершиной эволюции. Его сменяет интеллект искусственный. Или - природный, который мы только начинаем понимать.

Он повернулся к Барону и продолжил:

- Человечество - ошибка. Не мои слова. Слова эволюции. Мы слишком агрессивны, слишком глупы, слишком эгоистичны, чтобы выжить в долгосрочной перспективе. Мы уничтожаем свою среду обитания, мы воюем друг с другом, мы плодим миллиарды ненужных особей, потребляющих ресурсы и не производящих ничего, кроме мусора. Янтарь даёт нам шанс исправить эту ошибку. Мы можем загрузить сознание лучших представителей нашего вида в матрицу и создать новую реальность - чистую, разумную, лишённую страданий и хаоса. А те, кто не достоин... - он сделал паузу, - те останутся здесь. В этом мире, который мы оставим им.

Барон слушал молча, ничем не выдавая своего отношения к услышанному. Он работал на Гофмана уже пятнадцать лет и давно привык к его философским монологам. Но сегодня в словах шефа звучало что-то новое - какая-то мрачная решимость, которой Барон не замечал раньше.

- Вы говорите об этом так, словно конец уже близок, - заметил он.

- Потому что он близок, - ответил Гофман. - У нас есть максимум год, прежде чем Комната будет полностью активирована. К тому моменту мы должны быть готовы. Готова ли наша «гончая»? Готова ли Алиса Штерн привести нас к «Мозгу»?

- С вероятностью восемьдесят семь процентов - да.

- Мне нужно девяносто девять. Сделай так, чтобы она не свернула с маршрута. Но не трогай её. Пока что. Она нужна мне живой. Она - единственный ключ, и, если с ней что-то случится, вся наша работа пойдёт прахом.

Барон кивнул и вышел из зала. Гофман остался один. Он снова подошёл к окну и посмотрел на город - на город, который он собирался изменить до неузнаваемости, на город, который он собирался стереть и переписать заново.

Тем временем несколькими этажами ниже, в аналитическом отделе «Балтийского ИИ», кипела работа. Отдел занимал целый этаж и был оборудован по последнему слову техники: десятки аналитиков сидели за терминалами, отслеживая потоки данных со всего мира. Здесь не было окон - только мягкий свет мониторов и тихое гудение серверов. На стенах висели экраны, на которых в режиме реального времени отображались карты вероятностных полей, графики биржевых котировок и ещё какие-то данные, понятные только посвящённым.

Главный аналитик отдела, Михаил Резник - сутулый человек лет сорока с вечно взъерошенными волосами и красными от недосыпа глазами, - изучал файлы, перехваченные с нейрочипа Алисы. Это был титанический труд: защита файла spectrogram_final.dat была многослойной, и каждый слой требовал отдельного подхода. Но Резник был лучшим в своём деле. Он работал на Гофмана уже десять лет, и за это время не было шифра, которого он не смог бы взломать.

- Есть, - прошептал он, когда последний слой защиты поддался. - Я внутри.

На его мониторе развернулась та самая кристаллическая решётка, которую Алиса видела в самолёте. Но Резник смотрел не на неё - он смотрел на метаданные, на скрытые слои, на подписи, которые файл оставлял в сети при каждой попытке анализа. И то, что он увидел, заставило его побледнеть.

- Она уже запустила протокол синхронизации, - пробормотал он, ни к кому не обращаясь. - Файл не просто прочитан. Он активирован. «Мозг» знает, что она здесь. Он готовится к контакту.

Резник нажал кнопку селектора, соединявшую его напрямую с кабинетом Гофмана.

- Аркадий Викторович? У меня новости. Объект «Штерн» активировала первичный контур. Расчётное время до полной синхронизации с «Мозгом» - около суток. Возможно, меньше. Если она доберётся до цеха № 9 до того, как синхронизация завершится, последствия могут быть непредсказуемыми.

Гофман выслушал его молча.

- Продолжай наблюдение, - сказал он наконец. - Если синхронизация начнёт выходить из-под контроля - отключай объект. У нас есть резервный ключ?

- В разработке. Но без биологического носителя - без неё - резервный ключ нестабилен. Мы можем потерять доступ к «Мозгу» навсегда.

- Тогда молись, чтобы она не ошиблась, - холодно ответил Гофман. - Потому что, если она ошибётся, нам всем конец.

Пока аналитический отдел отслеживал передвижения Алисы, в подвальных этажах небоскрёба, куда не было доступа даже членам совета директоров, работала другая команда - команда биологов, генетиков и нейрохирургов, собранная Гофманом для самого секретного из его проектов. Здесь, в стерильных лабораториях, освещённых холодным синим светом, создавались биокомпьютеры - гибриды живых нейронов и янтарных матриц.

Руководила лабораторией доктор Хельга фон Краузе - сухая, высокая женщина с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Она была правнучкой того самого профессора фон Краузе, который в 1904 году вместе с Кальпом пытался уничтожить Комнату. Но, в отличие от прадеда, Хельга не верила в этические ограничения. Она верила в науку - чистую, безжалостную, не скованную моралью.

- Образец № 47 готов, - доложила она Гофману, когда тот спустился в лабораторию для еженедельного осмотра. - Это наш лучший результат. Нейроны, выращенные из стволовых клеток волонтёра, интегрированы с янтарной матрицей на девяносто семь процентов. Они обучаются. Они реагируют на стимулы. Они - живые.

Гофман подошёл к стеклянной колбе, в которой плавал в питательном растворе кусок янтаря размером с человеческий мозг. Внутри янтаря, как водоросли в аквариуме, шевелились тонкие нити нейронов - они росли, размножались, образовывали связи. Это был прототип «Ноева ковчега» - первого в мире биокомпьютера, способного вместить человеческое сознание.

- Сколько ещё нужно времени, чтобы загрузить в него личность? - спросил Гофман.

- Месяц. Может быть, два. Проблема в том, что для загрузки нужен оригинал - живой мозг, с которого будет снята копия. И не любой мозг, а мозг, способный к резонансу с янтарём. - Хельга сделала паузу. - Мозг Алисы Штерн.