Анатолий Шигапов – Бумеранг-39 (страница 9)

Иван, сухой, жилистый сварщик, привыкший к тяжелой работе, но не к такому ритму, тяжело переносил нагрузки. Спина болела так, что он по утрам не мог разогнуться. Ноги гудели, напоминая о себе при каждом шаге. Руки - те самые, золотые руки сварщика - дрожали, как у запойного, когда он пытался застегнуть липучки на разгрузке. С непривычки он постоянно отставал - то броник не так застегнёшь, то патроны в магазин запрессуешь криво, то в окопе перепутаешь лево и право. Дима, молодой и шустрый, подхватывал его то под руку, то под локоть, поднимал, если падал, подсказывал, что делать, и ругался сквозь зубы, но не бросал.

- Дед, ты держись, - шептал Дима им в короткие минуты передышки, когда они сидели на плацу, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и жадно глотали воду из фляг. - Ты сильнее, чем кажешься. Я таких, как ты, знаю - они последними падают, если вообще падают.

Иван сжимал зубы - так, что жевательные мышцы сводило судорогой, - и шёл дальше. Но больше всего, больше боли и усталости, его мучила стрельба. Оружие не слушалось его. Привыкшие к держаку сварки, к точному, выверенному движению, к плавному ведению шва, его руки никак не могли найти нужный хват. Автомат ерзал в ладонях, спусковой крючок срывался раньше времени, приклад бил в плечо не туда, куда надо, а пули летели куда угодно, только не в мишень.

- Расслабься, - говорил Луч, который отвечал за стрелковую подготовку. Он стоял рядом, сложив руки на груди, и смотрел на Ивана с терпеливым, но настойчивым недоумением. - Автомат - не женщина, его не надо сжимать до хруста. Он тебя слушается, если ты его уважаешь. А ты его не уважаешь - ты его боишься.

- Я уважаю, - бурчал Иван, вытиряя пот с лица и снова припадая к прицелу. - Не слушается.

- Потому что не твоё оружие, - безжалостно заключал Луч. - Твоё - сварочный аппарат.

Иван сжимал приклад так, что дерево начинало трещать, но пули по-прежнему ложились в молоко, в землю, в соседнюю мишень, но не туда, куда надо.

Хмурый, наблюдавший за его упражнениями со стороны, только вздыхал и крутил головой, как старый конь, который смотрит на молодого жеребца, бьющего копытом не в ту сторону.

- Не в стрельбе счастье, Береговой, - сказал он однажды, когда Иван, обессиленный и злой, отшвырнул автомат в сторону. - Ты ж юрист? Вот будешь с пленными говорить - пригодится.

- Я не лингвист, - ответил Иван, и в голосе его послышалось отчаяние.

- А ты понял, - хмыкнул Хмурый и полез за папиросой, но, взглянув на Ивана, раздумал курить, сунул портсигар обратно в карман и пошёл в сторону, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

IV

Но у Ивана, как это часто бывает с людьми, чьи руки помнят больше, чем их голова, оказался другой талант.

На пятый день учебки, во время занятий по технической подготовке, сломался пулемёт ПКМ в соседнем взводе. Механик, молодой парень с красными от бессонницы глазами и вечно испачканными маслом ладонями, битый час возился с затвором - разбирал, чистил, смазывал, собирал, проверял, снова разбирал, - потом плюнул с досады и махнул рукой:

- В сервис, не могу.

Иван подошёл, глянул на пулемёт - и вдруг его руки, те самые, непослушные на стрельбище, но безупречные в работе с металлом, как будто сами, без команды, потянулись к оружию. Он отщёлкнул крышку ствольной коробки, привычным, отработанным движением вынул затворную раму - легко, без усилия, как будто делал это всю жизнь, - осмотрел направляющие и глазами сварщика, привыкшего к миллиметрам, к допускам, к тому, что нельзя ошибиться ни на полволоска, увидел проблему. Микроскопическая неровность на направляющем выступе, невидимая глазу, но ощутимая опытной рукой.

Он достал из кармана свой миниатюрный надфиль - всегда носил с собой этот инструмент, привычка, выработанная годами тонкой работы, - аккуратно, даже нежно, прошёлся по выступу, смазал, собрал - пулемёт защёлкал, заурчал, задышал ровно, как новенький, только что с завода.

Командир соседнего взвода - молодой, горячий лейтенант, который, весь состоял из нервов и амбиций, - посмотрел на Ивана округлившимися глазами.

- Ты кто, чёрт возьми? - спросил он, и в голосе его послышалось не уважение даже - изумление. - Ты откуда такой взялся?

- Сварщик, - пожал плечами Иван и улыбнулся - впервые за эту неделю.

- Сварщики так пулемёты не чинят, - хрипло выдавил лейтенант.

- Этот - чинит, - ответил за Ивана Хмурый, который стоял в дверях и смотрел на сцену с одобрительной, но сдержанной улыбкой.

Слух о «юристе-сварщике, который чинит оружие голыми руками», разлетелся по учебке быстрее, чем ветер разносит осеннюю листву по степи. К Ивану стали подходить бойцы со сломанными автоматами, гранатомётами, оптическими прицелами - и он не отказывал никому, потому что руки его, сами знали, что нужно делать, а голова только поддакивала.

Особенно оценил его Жук, водитель, который вечно мучился со своим «Уралом» - старым, видавшим виды, но ещё бодрым грузовиком, который то глох на ходу, то дымил, то выл на всю округу.

- Береговой, - сказал Жук, подходя к Ивану после вечерней поверки, - у меня «Урал» гудит так, как будто его черти трахают. Вторую неделю. Механики разводят руками. Посмотри, а?

Иван, недолго думая, залез под машину - холодно, грязно, пахнет соляркой, горелым маслом и ещё чем-то кислым, - постучал молотком по карданному валу, прислушался к звуку, провёл рукой по коробке передач, зачем-то понюхал пальцы, потом нашёл - люфт в крестовине, едва заметный, но достаточный, чтобы весь механизм разладился. Заменить бы, но запчастей нет, на складе пусто, снабжение хромает на обе ноги. Иван пошёл в мастерскую, покопался в ящиках, нашёл кусок подходящего металла, выточил самодельную втулку - и «Урал» затих.

- Мастер, - сказал Жук, когда Иван вылез из-под машины, весь в масле, в грязи, с синяком под глазом - задел о какую-то железяку. - Золотые руки. Ты не на фронт, ты на завод запишись.

- Я уже написан, - ответил Иван, стряхивая с себя грязь и улыбаясь. - Но на заводе не найду того, что ищу.

Жук не понял, что он имеет в виду - про крест, про поиск, про ту женщину в чёрном платке, которая оставила ему надежду, завязанную в узелок, - но уважительно хлопнул Ивана по плечу и сказал:

- Ну, смотри. Твоё дело.

V

Однажды вечером, после отбоя, когда казарма наконец затихла и только редкие храпы да вздохи нарушали тишину, Иван сидел на своей койке и смотрел в окно. За окном, за стеклом, залитым мутным светом прожектора, луна висела низко, жёлтая, больная, освещая плац, где ещё недавно маршировали новобранцы, и бетонные плиты, уложенные в шахматном порядке, казались серебряными, какими-то ирреальными, как на другой планете. А вдали, за проволочными заграждениями, за контрольно-следовой полосой, начиналась степь - бескрайняя, чёрная, измученная плугами и снарядами, политая потом и кровью. Земля лежала тёмной гладью, и Иван слышал её гул - не такой, как под Калининградом, где древняя прусская земля гудела обещанием, а далёкий, глубокий, как стон, идущий из самой сердцевины.

Там, под этой землёй, спали сотни тысяч людей. Те, кто пахал её когда-то сохой и плугом, сеял рожь и пшеницу. Те, кто умирал на ней - от стрелы, пули, снаряда, от голода и холода. Те, кто уходил в неё и оставался навсегда, превращаясь в глину, в песок, в чернозём, в ту самую плоть, по которой теперь маршируют солдаты и ездят танки.

Иван прикрыл глаза - и уже не мог их открыть. Не то чтобы не хотел - просто веки налились свинцом, и он увидел их.

Не во сне. В том особенном, мистическом полусне, который накрывал его всякий раз, когда он оставался один, когда крест на груди начинал говорить с ним на своём безъязыком, но понятном сердцу языке.

Они стояли вокруг него - не глядя, не дыша, не шевелясь, но присутствуя, охраняя, защищая от всего, что могло причинить ему вред. Солдаты в кольчугах, с мечами, опущенными в землю, в шлемах с узкими прорезями для глаз, из которых горел ровный, маслянистый свет. Солдаты в телогрейках, с ППШ за спиной, с чёрными от копоти руками, с красными звёздами на пилотках. Солдаты в камуфляже, с СВД, с БК на поясе, с нашивками, которых Иван не видел, но знал, что они есть.

Иван понял, что они здесь не потому, что он особенный. Не потому, что он святой, не потому, что он герой, не потому, что он достоин. А потому, что он взял крест. Крест, который носили до него десятки, сотни людей - и каждый из них оставил в этом металле частицу своей души, своей боли, своей надежды. Крест, который был старше Калининграда, старше Кёнигсберга, может быть, старше самого города - старше камней, на которых он стоит, старше реки, которая его омывает, старше деревьев, которые растут в его парках.

Он открыл глаза. В казарме было тихо. Рядом сопел Дима, свернувшись калачиком и что-то бормоча во сне - может, девушку звал, может, мать. Жук на соседней койке вертелся, не мог заснуть, скрипел панцирной сеткой и вздыхал так, как вздыхает человек, который видел слишком много смертей. А в углу, у самой стены, где тьма сгущалась, в плотную, почти осязаемую массу, сидел Хмурый. Не спал - сидел с открытыми глазами и пил воду из фляги, глядя перед собой в одну точку.

- Не спится, Береговой? - спросил он хрипло, и в голосе его послышалось понимание, которое не купить ни за какие деньги.