Анатолий Шигапов – Бумеранг-39 (страница 10)

- Не спится, - ответил Иван, и голос его звучал чужим, далёким, будто шёл не из горла, а из той же бездны, из которой недавно пришли предки.

- Всегда так в первые недели, - сказал Хмурый, откручивая крышку фляги, делая маленький глоток и снова закручивая. - Земля новая, люди новые, а старые - не отпускают. Вот и мечутся между ними, как неприкаянные. - Он вздохнул, тяжело, с присвистом, как паровоз, который выпускает пар. - Ты слышишь её?

- Что? - переспросил Иван, хотя уже знал ответ.

- Землю. - Хмурый посмотрел на него - долгим, внимательным взглядом, с тем особым выражением, какое бывает у людей, видавших смерть и чудеса. - Я в Чечне слышал. В Донбассе в семнадцатом - тоже. Она живёт, Береговой. Дышит. Говорит. Только не каждый слышит. Только не каждый удостоен.

- Слышу, - признался Иван и почувствовал, как крест на груди потеплел - несильно, чуть-чуть, но достаточно, чтобы разогнать ночную стынь.

Хмурый кивнул, словно и не сомневался в ответе.

- Значит, не зря ты здесь, - сказал он и закрыл флягу, сунул её обратно в карман разгрузки. - И не зря взял эту ношу. Крест, да? Тот самый?

- Тот самый, - ответил Иван и не стал уточнять, что он имеет в виду - и Хмурый не стал спрашивать. Война многому учит, а главное - она учит понимать друг друга без лишних слов.

- Спи, - сказал Хмурый и отвернулся к стене. - Завтра стрельбы. Пули летят, спрашивают, кто ты есть на самом деле. И ты им ответишь. Крестом. Или руками своими, которые металл помнят. А пока - спи.

Иван лёг, уставился в потолок - бетонные плиты, которые, давили на грудь всей своей тяжестью. Крест под рубашкой снова нагрелся - ровно, спокойно, как мамина рука на лбу в детстве, когда была температура и она сидела рядом и шептала что-то ласковое, и от этого тепла становилось легче, и боль отступала, и страх уходил, и приходил сон - долгий, глубокий, без сновидений.

Он закрыл глаза и заснул. Земля под казармой гудела - низко, убаюкивающе, как колыбельная, как песня, которую поют детям, чтобы они не боялись темноты.

ГЛАВА 5. Дорога на СВО

I

Их подняли в четыре утра. Не по тревоге - по команде «отправка», которая звучала буднично, даже скучно, но от этой будничности становилось не легче, а тяжелее: война начиналась не с героического марша, а с тусклого света, зажжённого под потолком казармы, где сорок человек молча натягивали поверх тельняшек бронежилеты.

В казарме было тихо. Не та тишина, которая бывает перед бурей, когда всё замирает в ожидании, - а та, утренняя, сосредоточенная, когда люди заняты делом и не тратят слов на пустое. Никто не ныл, не матерился громко, не хлопал дверцами тумбочек. Сорок человек одевались так, как одеваются в дорогу, из которой могут не вернуться: сосредоточенно, без лишних движений, с той особенной, въедливой тщательностью, когда каждый лишний не застёгнутый ремень, каждая плохо подогнанная лямка могут стоить жизни.

Иван надел свой старый бронежилет - пятнадцать килограммов свинцовой усталости, которые тотчас легли на плечи, на позвоночник, на рёбра. Жилет был казённый, потрёпанный, с белыми разводами пота на груди и спине - от предыдущего хозяина, который, может быть, уже лежал где-нибудь в глине под Кременной. Иван подтянул лямки, застегнул липучки на животе, постучал кулаком по пластинам - глухо, надёжно, как по капоту старого «Урала». Крест под рубашкой лежал спокойно, но в самом металле угадывалась вибрация - тонкая, высокая, будто старый артефакт настраивался на чужой, далёкий пульс, на ту самую землю, куда они ехали.

- Это тебе не завод, Береговой, - сказал Хмурый, застёгивая разгрузку привычным, автоматическим движением, которое он повторял, наверное, тысячу раз. - Там металл - живой, дышит, тебя слушается. Здесь металл - мёртвый. Честный. Врёт редко. Но визжит больно.

- Слышал, - ответил Иван, и в голосе его не было страха, была только та ровная, спокойная тяжесть, которая появляется у человека, когда он принял решение без права на отступление.

Рядом Дима застёгивал берцы - не дрожа, нет, он уже перестал дрожать, просто делал это чуть медленнее обычного, потому что пальцы в перчатках не попадали в дырки, соскальзывали с намерзших шнурков. Иван положил руку ему на плечо - тяжело, уверенно, как старший кладёт руку на плечо младшего, когда не нужно слов.

- Нормально, - сказал Иван. Не вопрос - утверждение.

- Нормально, - повторил Дима и выдохнул. - Сердце только… как кузнечный молот.

- Первый раз всегда так, - сказал Иван. - Потом привыкнешь.

Луч уже стоял у двери - сухой, поджарый, с винтовкой наперевес, с лицом, на котором нельзя было прочесть ничего. Он окинул взглядом новичков - Ивана и Диму - без насмешки, без жалости, с тем холодным, профессиональным вниманием, с которым снайпер осматривает местность перед выстрелом.

- Привыкнете - хорошо, - сказал он. - Главное - выживете.

- Учёный нашёлся, - проворчал Жук из-под кровати, вытаскивая ящик с патронами. - Ты, Луч, лучше скажи, сколько патронов брать. А то наберёшь лишку - полкилометра не пройдёшь.

- Триста, - ответил Луч не оборачиваясь. - На первый раз хватит.

Скворец вошёл в казарму, когда все уже были готовы. Он не торопился, обошёл строй, поправил Жуку наплечную лямку - та съехала набок, - кивнул Ивану, не говоря ни слова. Кивок получился коротким, одними бровями, но Иван понял: командир запомнил его и, кажется, одобрил.

- На выход, - сказал Скворец. - Машины у ворот.

Два слова - и строй зашевелился. Молча, без команды, сорок человек вышли из казармы, и морозный воздух ударил в лица, обжёг щёки, заставил прищуриться.

У ворот учебки стояли три «Урала-4320» - видавшие виды, с облезлой краской, с тентами, на которых кое-где красовались заплаты из брезента. Дизели гремели на холостых, выхлопные трубы дышали белым паром в холодном, предрассветном воздухе. Октябрь в Ростовской области стоял сырой, зябкий, с низкими облаками, которые, давили на землю, но не мешали работать.

Иван запрыгнул внутрь - тяжело, с трудом, подтягиваясь на руках, потому что ноги в берцах скользили по металлическому борту. Помог Диме. Следом залезли Жук, Хмурый, Луч, ещё двое бойцов из их отделения - молодые, молчаливые, с одинаковым выражением сосредоточенности на лицах. Скворец захлопнул борт, постучал по крыше кабины три раза - и «Уралы» тронулись, дёрнулись, выравниваясь в колонну.

II

Ехали долго. Дорога сначала была асфальтовой - гладкой, ровной, какой-то даже мирной. Потом асфальт кончился, начался гравий, потом - разбитая грунтовка с колдобинами, лужами, колеями, в которых «Уралы» вязли и взревывали моторами, выдираясь из грязи.

Сначала были поля - бескрайние, жёлтые от стерни, с редкими перелесками и фермами, которые казались вымершими. Потом началась лесостепь - невысокие деревца, овраги, балки, где ветер свистел особенно тоскливо. Иван вспомнил карту, которую показывали на инструктаже: Сватово, Кременная, Лиман. Куда именно они ехали, никто не уточнял. «На направление», - сказал Скворец коротко, и этого хватило.

- Вы только гляньте, - произнёс Хмурый, приоткрыв полог. - Край какой. Тихий.

- Тихий был до восемнадцатого, - отозвался Жук, и лицо его стало жёстким, замкнутым. Он воевал здесь, в Донбассе, ещё в семнадцатом, и эти места знал не по карте.

- И после был ничего, - Хмурый покачал головой. - А сейчас… сейчас земля плачет.

Иван прислушался. Земля гудела - не так, как в учебке, где это было просто глухое, смутное урчание, и не так, как в Калининграде, где гул шёл из древних глубин, из времён крестоносцев и пруссов. Здесь звук был другим - протяжным, больным, похожим на стон. Как будто под грунтом кто-то лежал, не переставая, годами, и не мог подняться, и просил помощи, но никто не слышал.

- Слышишь? - спросил Хмурый, глядя на Ивана в упор.

- Слышу, - ответил Иван, и в голосе его не было удивления - только принятие.

- Я тоже, - Хмурый вынул из кармана потёртую иконку Спаса Нерукотворного - маленькую, в жестяном окладе, с выцветшими красками, - перекрестился широко, с усердием, по-старообрядчески. Иван заметил: пальцы у него не дрожали, хотя голос, когда он говорил об этой земле, был тише обычного.

- Молишься? - спросил Дима, глядя на иконку.

- А ты нет? - ответил Хмурый, убирая образок за пазуху. - Зря. Там, куда мы едем, бог - единственный, кто не врёт. Пули врут, приказы врут, своё начальство врёт, чужое - тем более. А бог - нет.

Колонна свернула на разбитую дорогу, и «Уралы» заскрипели, зашатались так, что Иван вцепился в скамью, чтобы не удариться головой о брезентовую дугу. Мимо начали попадаться воронки - свежие, с осыпавшимися краями, с чёрной, обожжённой землёй. Сгоревшая техника на обочинах: БТР с открытым люком, из которого на ветру трепыхалась какая-то тряпка; «Камаз» без кабины, с почерневшим двигателем, похожий на скелет доисторического животного; остов старой «буханки» с пулевыми отверстиями, аккуратными, как от колибри.

- Въезжаем, - сказал Луч, и в голосе его не было ничего - ни торжественности, ни страха, ни облегчения, только констатация факта.

- Куда? - спросил Дима, хотя, наверное, уже знал ответ.

- В зону, - ответил Луч, и слово это прозвучало не страшно - как диагноз, который уже поставили, но ты ещё не до конца осознал.

III

Въехали в село. Сначала Иван не понял - живое оно или брошенное. Дома стояли целыми, но окна были заколочены крест-накрест, палисадники заросли бурьяном в человеческий рост, ни одного человека на улице. Только собака бежала за «Уралом», худая, с поджатым хвостом, и лаяла беззвучно - не слышно было из-за рёва двигателей. Или потому, что голоса у неё уже не было.