Анатолий Шигапов – Бумеранг-39 (страница 11)

- Люди есть? - спросил Иван.

- Есть, - ответил Скворец, который перебрался из кабины в кузов на ходу - ловко, по-кошачьи, перекинув ноги через борт. - Но они нас не ждут. И мы их не ждём. Война.

- И что с ними? - спросил Иван, и в голосе его послышалось не любопытство - беспокойство.

- Кто уехал, тот уехал. Кто остался - почему-то остался. А почему - не наше дело. Кто выживет - тот и будет жить. - Скворец отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Въехали в лесополосу. Дорога стала уже, «Уралы» продирались через кусты, ветки хлестали по тенту, и в эти щели, в мелкие дыры от пуль и осколков, проникал холодный, сырой воздух с запахом прелых листьев, влажной земли и - неожиданно - дыма. Не печного, не от костра - горького, с нотками химии и жжёного пластика.

- Где-то горит, - сказал Жук, принюхиваясь, как старый пёс.

- Пластмасса, - уточнил Луч. - Лампы, приборы, амуниция синтетическая. Или машина.

- Или человек? - спросил Дима, и голос его сорвался, стал тонким, мальчишеским.

Никто не ответил.

Иван в полумраке кузова прикрыл глаза. Крест под рубашкой нагрелся сильнее - уже не просто тепло, а жар, граничащий с болью. Иван сжал его через ткань, и вдруг увидел - не глазами, внутренним взором, тем особым зрением, которое открывается только когда касаешься святыни, - деревню, разбитую артиллерией, свежую воронку в метре от окопа, чьи-то сапоги, торчащие из земли. Мелькнуло и пропало. Но он успел запомнить главное: это ещё не его бой. Это тот, кто был до него. Кого уже нет.

- Остановка! - крикнули из кабины.

«Уралы» замерли. Тишина навалилась такая резкая, что заложило уши. Скворец спрыгнул на землю, жестом велел всем выходить быстро, молча, без команд.

- Пеший марш-бросок до опорного пункта. Три километра. По одному, интервал десять метров. За мной.

IV

Иван спрыгнул последним. Ноги затекли, броник давил на плечи, казался свинцовым. Дима рядом дышал часто, как после кросса, но уже не боялся - просто тяжело, потому что воздух здесь был плотным, пропитанным гарью и пороховой взвесью.

Лесополоса тянулась вдоль поля, где там и сям чернели остовы подбитой техники - несколько БМП, танк с башней, повёрнутой набок, два грузовика с почерневшими кабинами. В одном из них, показалось Ивану, кто-то сидел. Но он не стал всматриваться.

- Не смотрите на них, - тихо сказал Скворец. - Смотрите под ноги. И вперёд.

Они шли гуськом. Иван цеплялся взглядом за спину впереди идущего Луча - сухую, прямую, с винтовкой, которая покачивалась в такт шагам, - старался не спотыкаться на корнях, не проваливаться в ямы, не хрустеть сухими ветками. В лесу пахло гарью и плесенью, и где-то вдалеке, километрах в пяти, тяжело, с надрывом ухали орудия - негромко, как за стеной больничной палаты, где лежит тяжелобольной и стонет во сне.

- Сколько ещё? - спросил Дима шёпотом.

- Два километра, - ответил Хмурый, не оборачиваясь.

- Быстро идём.

- Для войны - не быстро, - сказал Хмурый. - Для войны - медленно. Но надо.

Они вышли из лесополосы на открытое пространство - поле, перепаханное окопами, ходами сообщения, воронками, заполненными ржавой водой. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, но свет был жёлтым, маслянистым, каким бывает перед грозой - даже если грозы не обещали. Впереди, метрах в четырёхстах, темнели развалины дома: две стены, сложенные из красного кирпича, и кусок шиферной крыши, на которой болталась обгоревшая антенна.

- Там наши, - сказал Скворец. - Последний рывок. Без шума.

Они побежали. Перебежками, пригибаясь, падая, вставая. Иван бежал, чувствуя, как сердце колотится о грудину, как крест прыгает на верёвочке, нагреваясь всё сильнее, как броник сковывает движения, но не давит - просто напоминает, что он здесь не просто так. Споткнулся о какой-то ящик - от снарядов, пустой, лёгкий, - упал на колено, тут же вскочил. Дима подхватил его под руку, не спрашивая, не оглядываясь.

- Живой, дед? - только и спросил, запыхавшись.

- Живой.

Из развалин вышел боец в грязной, вылинявшей форме, с автоматом, с лицом, заросшим щетиной по самые глаза. Он кивнул Скворцу, махнул рукой - мол, заходите, чисто, - и скрылся обратно в темноту провала, из которого только что вышел.

Иван заскочил внутрь - в темноту, пахнущую сырой землёй, бетонной пылью и потом, человеческим потом, от которого уже не воротит, потому что он стал таким же привычным, как запах хлеба или дождя. Рухнул на бетонный пол, содрал каску и зажмурился от усталости, которая навалилась сразу, всей своей тяжестью, как только он понял: добежали, можно перевести дух.

Кто-то сунул ему в руку флягу. Иван глотнул - вода была тёплой, пахла железом и резиной, но живительной, как всякая вода после долгой дороги.

- Добрались, - сказал Хмурый, садясь рядом с ним на корточки. - Теперь держись, Береговой. Теперь начнётся.

- Что начнётся? - спросил Иван, и голос его был глухим, чужим, будто он спрашивал не у Хмурого, а у самого себя.

- Война, - Хмурый перекрестился, глядя в щель между стенами, откуда виднелся кусок жёлтого, маслянистого неба. - И чудеса. Здесь, - он постучал пальцем по виску, по шраму, оставленному осколком, - и здесь, - по груди, где под грязной рубашкой билось его сердце, - и в земле. В земле главным образом.

Иван прикрыл глаза. Крест лежал горячо, почти нестерпимо. Но он не снимал его. Он знал: тот, кого он ищет, где-то близко. Может быть, в соседнем окопе. Может быть, под этим самым домом, в подвале. Может быть, в плену, в лазарете, в безымянной могиле. Но жив. И земля - стонала, скулила, гудела - подтверждала это каждой своей клеткой, каждой частицей праха, в который когда-то превратятся все они, но пока ещё живые, дышащие, верящие.

Он сказал себе: «Начнём поиск завтра. А сегодня - выжить».

И закрыл глаза. Взвод вокруг него затихал - кто ел сухпай, кто заряжал магазины, кто просто сидел с открытыми глазами и смотрел в одну точку, в пустоту, в стену, в собственную память. Начало войны всегда похоже на начало жизни: сначала боль, потом темнота, потом - свет. Или забвение.

Крест под рубашкой не давал забыть.

ГЛАВА 6. Первое чудо

I

Опорный пункт, в котором они укрылись, был когда-то домом лесника - об этом говорили остатки печи, сложенной из старого, ещё прусского кирпича с клеймом кайзеровских заводов, да проржавевшая табличка на стене с надписью на двух языках, которую никто уже не мог разобрать. Теперь от строения остались только цокольный этаж, приземистый, вросший в землю по самые окна, да два угла, сложенных из того же тёмно-красного, обожжённого временем кирпича, который словно бы держал стену на честном слове, не давая ей окончательно рухнуть.

Подвал, куда Иван спустился с остальными, был сырым, холодным, пахло гнилью - чем-то органическим, давно разложившимся, может быть, крысой, которая забилась в угол и не смогла выбраться, - мышами, которые шуршали по углам, и сырой, тяжёлой землёй, пахнущей так, как пахнет вся земля на этой войне: порохом, железом и тем особым, кисловатым запахом, который остаётся после разрыва снаряда, когда взрывная волна выворачивает грунт наизнанку, обнажая то, что было скрыто годами, а то и веками. Сверху доносился негромкий, цокающий звук - дождь, или не дождь, а мелкие осколки, которыми осыпало крышу после дальнего разрыва. Иван так и не понял, что это было.

Он сидел в углу, прислонившись спиной к бетонной стене - холод пробирал даже сквозь броник, сквозь разгрузку, сквозь тельняшку, насквозь, до самых костей. Броник он не снял - никто не снимал. На войне бронежилет снимают только мертвецы, да и то не всегда. Только каски отстегнули, чтобы хоть немного проветрить головы, потому что под каской через час начинало парить, и пот заливал глаза, и ничего не было видно, а видеть здесь нужно было каждую секунду.

Дима рядом жевал сухарь - грыз его медленно, со скрежетом, крошки сыпались на разгрузку, на колени, на бетонный пол, и Иван смотрел на эти крошки, думая о том, что, может быть, через час ни Димы, ни его самого уже не будет, а крошки так и останутся лежать на этом полу, и никто их не подметёт. Хмурый чистил автомат, хотя тот блестел и так - блестел так, что и протирать-то было незачем, но Хмурый чистил, потому что чистить оружие перед боем - это не гигиена, это молитва. Своя, особая, без слов, но с понятным только посвящённым смыслом.

Луч спал - или делал вид, что спит - положив винтовку на колено, обхватив её руками, как ребёнок обхватывает плюшевого мишку. Спал он с открытыми глазами - Иван заметил это, когда луч фонарика на секунду скользнул по его лицу: глаза были открыты, но ничего не видели, смотрели куда-то внутрь, в себя, туда, где снайперы хранят свои прицелы и мишени.

Жука не было. Жук остался наверху, в дозоре - самый опытный водитель, но и стрелять умел, и в разведку ходил, и в дозоре стоял так, что не подкопаешься. Он сидел на крыше, на той самой, дырявой шиферной крыше, откуда открывался обзор на поле и развалины, куда завтра - уже сегодня - должен был идти штурм.

Скворец собрал отделение у дальней стены, расстелил карту - потрёпанную, с пятнами, с карандашными пометками, с вырванными краями, которые кто-то жевал от нервов. Иван подошёл, присел на корточки, стараясь не наступать на чужие ноги. Света не зажигали - только тусклый фонарик, который командир прикрыл ладонью, чтобы свет не уходил в щели, не выдавал их позицию тем, кто, может быть, уже сидел в засаде и ждал.