Анатолий Шигапов – Бумеранг-39 (страница 13)

Иван побежал обратно. Теперь он пригибался - не потому, что боялся, а потому что вес мешал, ноги вязли в рыхлой земле, то и дело натыкались на корни, на камни, на осколки. Пули всё так же свистели, взбивали землю вокруг, но ни одна не попала. И тогда Иван понял, что это не случайность.

Крест на груди стал горячим снова - невыносимо, нестерпимо горячим, как будто в него вложили все теплоты мира, все пожары, все костры, все солнца, какие только существуют.

И он увидел.

Краем глаза, левым, которым он почти не видел из-за налипшей грязи, краем сознания, которое уже не принадлежало ему, а стало частью чего-то большего, он увидел фигуру. Мужчина в телогрейке образца сорок третьего года, в пилотке с красной звездой, с ППШ за спиной, в кирзовых сапогах, которые истоптаны так, что в них можно было обойти всю Европу и половину Азии. Он шёл впереди Ивана, заслоняя его собой, - широкий, костистый, с чёрными от угля и пороховой копоти руками. Одна рука была поднята - и когда очередная пуля летела в сторону Ивана, дед отводил её ладонью, как ветку, как сухой лист, как назойливую муху, которая не понимает, что ей здесь не место.

За дедом, чуть поодаль, стоял другой. Этот был старше - намного старше, так что возраст его нельзя было определить ни по фигуре, ни по походке, ни по тому, как он держал свой меч, опущенный в землю. Он был в кольчуге, в шлеме с бармицей, с лицом, скрытым за щелью для глаз, из которой горел ровный, спокойный, немигающий огонь. Прямой, как берёза, неподвижный, как скала. Он не шёл - он охранял. Следил, чтобы никто не подошёл сзади, чтобы ни один враг не зашёл с фланга, чтобы ни одна пуля не достигла цели.

Иван пробежал до подвала. Сбросил раненого на руки Димы и Жука - те подхватили, потащили вглубь, в темноту, где уже готовили перевязочные материалы. Сам рухнул на пол, больно ударившись коленом о бетон. Крест на груди остывал, возвращаясь к обычному теплу - живому, успокаивающему.

- Ты как, Береговой? - спросил Жук, перевязывая луганчанина, и в голосе его послышалось уважение.

- Цел, - выдохнул Иван. - Странно, но цел.

- Тебя Бог любит, - сказал Жук, и в этом не было ни насмешки, ни сомнения - спокойная констатация факта, которую он, ветеран двух войн, мог позволить себе только перед лицом очевидного чуда.

Иван посмотрел на поле. Там, в дыму разрывов, в пыли, поднятой автоматными очередями, дед в телогрейке уже исчез. И воин в кольчуге тоже. Только земля гудела - ровно и устало, как будто плакала, как будто оплакивала всех, кто остался лежать на ней навсегда, и тех, кто ещё только должен был лечь.

IV

Бой закончился через час. Потери были - двое убитых в соседнем взводе, ещё до того, как Иван успел выбежать в поле. Они лежали там, накрытые плащ-палатками, и ждали эвакуации, которой не было уже вторые сутки. Трое раненых, в том числе луганчанин, которого вытащил Иван. Скворец вернулся целым, но грязным - лицо в копоти, гимнастёрка порвана на рукаве, губа разбита, заплыла синим. Луч принёс трофейный автомат - короткий, с глушителем, как у спецназа, - и пакет с документами убитого. Сказал коротко: «Для разведки».

В подвале Иван сидел на ящике из-под снарядов, тупо глядя в стену. Руки тряслись - не от страха уже, нет, от адреналина, который вымыл всё, что можно было вымыть, и теперь организм приходил в себя, как после долгой, изнурительной болезни. Дима подал ему кружку воды - тёплой, пахнущей железом, - и Иван выпил, не чувствуя вкуса.

Прошло несколько минут, а может, и полчаса - время в подвале потеряло свой ход.

- Там, - спросил Дима шёпотом, когда все немного отошли, и шум боя перестал отдаваться в ушах, - ты кого видел?

- Что? - Иван поднял глаза, не сразу понимая, о чём речь.

- Ты бежал, и я видел. С тобой кто-то был. Старик. В пилотке. И дядка в железе. Я видел, Береговой, не ври.

- Померещилось, - ответил Иван, но сам не поверил своим словам.

Дима покачал головой, но спрашивать больше не стал. Не время было - и не место.

Хмурый подсел к Ивану, достал сигарету, закурил. Иван отвернулся от дыма - не потому, что не переносил, а из привычки, въевшейся с детства, когда отец курил «Беломор» и мать говорила: «Отойди, Саша, дым вредный». Хмурый заметил, подвинулся, бросил окурок в щель и придавил подошвой.

- Не куришь, Береговой?

- Нет, - ответил Иван. - И не начинал.

- Хвалю, - Хмурый помолчал, глядя в потолок, в бетонные плиты, которые, давили на них всей своей тяжестью. - Я твоего старика видел. И воина в железе.

Иван промолчал. Что тут было говорить? Сказать «да, они приходят ко мне, когда я в опасности» - значит, признаться в том, что не укладывалось ни в какие рамки, даже в рамки войны, где всякое бывало.

- Ты думаешь, тебе одному они являются? - Хмурый усмехнулся, но без насмешки, с той особенной, грустной усмешкой человека, который слишком много видел и слишком много понял, чтобы смеяться над другими. - Я в Чечне такое видел. Мать с младенцем на дороге. Вывела колонну из засады. А когда колонна прошла, я обернулся - нет никого. И младенца не было. И матери. Только дух.

Иван молчал, слушая, как земля гудит под бетонным полом, как стучит где-то далеко миномёт, не то свой, не то чужой.

- И что это значит? - спросил он наконец.

- А то, Береговой, что ты неспроста здесь, - Хмурый посмотрел на него в упор, и в его мутном, выцветшем глазу зажёгся тот самый огонь, который Иван видел в щели шлема древнего воина. - Неспроста взял крест. У тебя миссия. А эти, - он кивнул на поле, где уже никого не было, - они помогают. Потому что ты делаешь их дело.

- Какое дело? - спросил Иван, хотя уже догадывался.

- Спасаешь, - Хмурый закурил новую сигарету, но тут же затушил, не сделав ни затяжки, и спрятал окурок в карман, чтобы не насорить. - Живых. И мёртвых. Человечность спасаешь. А это, брат, самое трудное дело на войне. Труднее, чем стрелять. Труднее, чем командовать. Труднее, чем умирать.

Они помолчали. Тишина в подвале стала другой - не тяжёлой, не гнетущей, а какой-то очищенной, светлой.

- Тот луганчанин, которого ты вытащил, - сказал Хмурый, вставая, чтобы размяться, - выживет. Я сказал медикам. А если бы не ты - истёк бы кровью за пять минут. Понял?

Иван кивнул. Крест под рубашкой снова стал тёплым, но теперь - другим теплом. Не тем, которое предупреждало об опасности, и не тем, которое жгло во время бега под пулями. Тёплым, как улыбка. Благодарным. Как будто дед в телогрейке и воин в кольчуге одобрили его поступок. Как будто все, кто когда-то носил этот крест, все, кто молился на него, все, кто умирал с ним на груди, сказали: «Правильно, Иван. Так и надо».

Он закрыл глаза и впервые за много часов позволил себе вздохнуть ровно - не глубоко, нет, глубоко нельзя было, болели рёбра, намётанные бронежилетом, но хотя бы ровно, без надрыва, без того хрипа, который появляется, когда лёгкие работают на пределе.

Война продолжалась. Предки вступили в игру. И Иван знал: это только начало.

ГЛАВА 7. Первая смерть

I

После боя наступило затишье. Оно всегда приходит внезапно - как будто кто-то огромный и неведомый, засидевшийся за пультом войны, устал и решил выключить звук одной кнопкой. Ещё вчера, ещё сегодня утром стреляли, рвались мины, хрипели рации, командиры орали так, что голоса срывались на хрип и мат. А теперь - тишина. Только ветер свистит в пробитых стенах, подвывая в щелях, как бездомная собака, потерявшая хозяина, да где-то далеко, за горизонтом, ухает тяжёлая артиллерия - так далеко, что звук похож не на войну, а на грозу в горах, когда раскаты перекатываются от ущелья к ущелью, теряя силу, превращаясь в эхо.

Иван сидел на ящике в подвале - на том самом, из-под снарядов, с которого ещё не соскоблили наклейки с маркировкой, - и перебирал патроны. Делал это медленно, сосредоточенно, как учил Хмурый: магазин - на левую ладонь, патрон - в правую, осмотреть гильзу на предмет помятости, проверить, нет ли зелёного налёта на латуни, нет ли царапин на пуле. Хороший патрон - в магазин, плохой - в отдельную кучку, потом разберут. Дима рядом чистил автомат - разобрал его до последнего винтика, протёр ветошью, смазал, собрал, опять разобрал, потому что делать больше было нечего, а сидеть без дела на войне страшнее, чем под пулями.

- Слушай, Береговой, - начал Дима и замолчал на полуслове, уставившись в затворную раму, которую держал в руках.

- Говори, - сказал Иван, не поднимая головы.

- Ты вчера… того деда. Во сне видел или наяву?

Иван отложил магазин - тяжёлый, полный, пахнущий порохом и медью, - достал флягу, открутил крышку, отпил глоток тёплой воды, которая успела нагреться за день, и снова закрутил крышку.

- Наяву, - сказал он наконец, и голос его не дрогнул. - Но не смотри на меня так, будто я жалуюсь на галлюцинации. Я не сумасшедший.

- Я и не смотрю, - Дима помолчал, вытер руки о ветошь, отложил автоматную раму. - Просто страшно. Война - это одно. Это понятно. Пули, снаряды, приказы, мат-перемат. Всё ясно. А тут… непонятно. Как будто мы не одни.

- Когда станет понятно, будет поздно, - сказал Иван, и в этой фразе не было ни загадочности, ни позы - только та горькая уверенность человека, который уже начинал понимать, что война - это не только то, что видишь глазами, но и то, что чувствуешь кожей, что слышишь землёй, что угадываешь сердцем.