Анатолий Шигапов – Бумеранг-39 (страница 14)

Из угла, где спал в обнимку с автоматом Хмурый, привалившись спиной к бетонной стене и натянув каску на глаза, послышалось хриплое, прокуренное:

- Не каркай, Береговой. И без тебя тошно.

- Я не каркаю, - ответил Иван спокойно. - Я предупреждаю.

Хмурый приоткрыл один глаз - мутный, с бельмом, с той особенной пустотой, которая бывает у людей, слишком долго смотревших на смерть. Приоткрыл и посмотрел на Ивана долгим, изучающим взглядом - не злым, не добрым, а таким, каким смотрят старые мастера на молодых учеников, проверяя, есть ли в них толк.

- Сегодня в разведку идём, - сказал он и снова закрыл глаз. - Не высплюсь - убью. Лично. И не смотри на меня так, я не шучу.

И отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Но Иван заметил - Хмурый не спал. Дышал ровно, но не спал. Слушал. Всё слышал. Всё запоминал.

II

К вечеру пришло пополнение. Несколько человек из другого взвода, переброшенных с соседнего участка, где, говорят, было немного тише, чем здесь, но тоже не курорт. Они спрыгивали с борта «Урала», поправляли разгрузки, оглядывались по сторонам, принюхивались к запахам - к гари, к пороху, к той особенной, сладковатой вони, которая остаётся там, где недавно было свежее мясо и свежая кровь.

Среди них был молодой парень, совсем мальчишка, с редкими усиками, которые топорщились над верхней губой, как первые всходы на бедной почве, и дробовиком, висящим на животе. Дробовик был старый, охотничий, с потёртым прикладом и нацарапанной на стволе датой, которую Иван разглядеть не успел. На вид парню было девятнадцать, не больше - худой, узкоплечий, с большими, испуганными глазами, которые смотрели на мир так, будто этот мир вот-вот ударит, и нужно успеть увернуться.

Он поздоровался со всеми, не глядя в глаза, козырнул как-то неловко, по-граждански, и сразу сел в угол, поджав колени к подбородку, обхватив их руками и положив подбородок на колени. Сел так, как садятся дети, когда им страшно и хочется стать маленькими, незаметными, чтобы никто их не трогал.

Иван подошёл к нему, присел на корточки.

- Как позывной? - спросил он. Не громко, не командным тоном, а так, как разговаривают с перепуганным щенком, чтобы он понял - свои, не тронут.

- Ёжик, - ответил парень, и в голосе его послышалось удивление - откуда, мол, вы знаете, что меня так зовут?

- Сам придумал или дали?

- Сам, - Ёжик даже улыбнулся - быстро, напряжённо, как будто разрешил себе слабость, которую тут же раскаялся. - Колючий, маленький, быстро бегаю. Думал, смешно будет.

- Смешно, - серьёзно сказал Иван. - Из Ульяновска?

- Ага, - Ёжик кивнул. - По мобилизации. В октябре призвали, месяц в учебке, и вот… сюда.

- Сколько лет? - спросил Иван, хотя знал ответ заранее - такие не бывают старше двадцати.

- Двадцать два, - ответил Ёжик, и в голосе его послышалась обида - как же, взрослый уже, а спрашивают, как школьника.

- Не похоже, - сказал Иван честно. - На восемнадцать тянешь. Может, на семнадцать.

- Я первый в очереди, когда паспорт показываю, - Ёжик улыбнулся уже свободнее, но тут же спрятал улыбку, словно вспомнил, где находится. - Все говорят - молодой.

- Молодой - не значит плохой, - сказал Иван, вставая. - Держись меня. Если что - рядом буду.

Ёжик кивнул. Сказал «спасибо» - тихо, одними губами. И снова уткнулся лицом в колени.

К ночи Скворец собрал всех на короткое совещание. Развалины освещала только луна - тусклая, жёлтая, пробивавшаяся сквозь низкие, рваные тучи, которые то набегали, то уходили, оставляя после себя мокрые пятна на стенах. Командир сидел на корточках, чертил прутиком на земле схему - кривые линии, кружочки, стрелки, обозначавшие позиции, направления, сектора обстрела.

- Завтра на рассвете - зачистка лесополосы, - сказал он, и голос его был тихим, спокойным, без пафоса, без надрыва - так врач сообщает диагноз, который уже не исправишь. - Противник окопался в трёхстах метрах к северу. Разведка подтвердила - до взвода пехоты, не больше. Два пулемёта, возможно, миномёт. Наша задача - выбить. Идём всем отделением. Береговой, ты со мной.

- Понял, - ответил Иван.

- За старшего остаётся Жук, - продолжал Скворец, чертя на земле пару кружков, обозначавших подвал и выходы из него. - Он раненых вытаскивает. А ты, - он поднял глаза и посмотрел на Ёжика, который сидел в углу, прижавшись к стене, - ты в первой цепи. Дробовик на короткой дистанции - хорошо, если враг в упор. Но не геройствуй. Понял?

- Понял, - сказал Ёжик, и голос его дрожал. Но сидел он прямо, не сутулился, на колени не смотрел - смотрел на схему, на командира, на солдат, которые завтра пойдут с ним в бой.

- Вопросы? - спросил Скворец, оглядывая строй.

Вопросов не было.

Ночь прошла тревожно. Иван не спал - смотрел на небо через пролом в крыше, на звёзды, которые в этом южном краю были крупнее и ярче, чем в Калининграде, и лежали так низко, что до них можно дотянуться рукой. Крест под рубашкой лежал спокойно - ни холода, ни жара, ни той особенной вибрации, которая предвещала опасность. «Значит, ничего не будет, - подумал Иван. - Или всё будет, но предки молчат. Им, наверное, тоже нужно иногда отдыхать».

Он ошибся.

III

Атака началась не на рассвете - на восходе. Солнце только показалось из-за горизонта, красно-жёлтое, маслянистое, как желток разбитого яйца, когда по цепи закричали «Вперёд!» - и они побежали. Не в полный рост - перебежками, пригибаясь, падая, вскакивая, снова падая, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы. Земля хлюпала под ногами - после вчерашнего дождя она стала вязкой, как кисель, и ноги тонули в ней по щиколотку, выдирая из грязи с чавкающим звуком.

Иван бежал за Скворцом, стараясь не отставать, держа автомат наизготовку. Крест на груди молчал - ни жара, ни холода. Только тяжесть, обычная тяжесть металла на шнурке.

Первую очередь дали с левого фланга. Пули засвистели над головой, ударили в землю, взбивая фонтанчики грязи, и Иван, не думая, рухнул на землю, вжался в неё, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Хмурый ответил короткой очередью - сухо, деловито, как отбивают такт метрономом. Луч с фланга прикрывал, бил одиночными, и каждый его выстрел был как удар хлыста - точный, короткий, смертельный.

- Ложись! - заорал кто-то, и Иван, подняв голову, успел заметить фигуры в зелёнке, бегущие через поле, перекатывающиеся, падающие, снова бегущие.

Рядом упал Ёжик - глаза бешеные, зрачки расширены, челюсти сжаты так, что желваки пошли ходуном. Дробовик в его руках дрожал мелкой, частой дрожью, как будто ствол был живой и сам боялся.

- Не бойся, - сказал Иван, перекрикивая стрельбу.

- Спасибо, - выдохнул Ёжик, и в этом выдохе было столько благодарности, сколько Иван не слышал от взрослых мужиков, прошедших Афганистан и Чечню.

Они пролежали минут десять, пока пулемёт с той стороны не затих - Луч снял его с третьего выстрела, и пулемётчик, наверное, даже не понял, откуда пришла смерть. Хмурый махнул рукой - вперёд! - и Иван вскочил, побежал, пригибаясь, переставляя ноги, которые скользили и падали. Ёжик был справа, тоже бежал, пригнувшись, сжимая дробовик обеими руками, как самое дорогое, что у него было.

И тогда это случилось.

Очередь пришла не оттуда, откуда ждали, - с фланга, из кустов, которые уже успели зачистить, но, видимо, не до конца. Короткая, прицельная, профессиональная. Три пули. Иван почувствовал кожей, как они прошли мимо - горячие, визжащие, пахнущие медью и кордитом. И услышал звук, который запомнит на всю жизнь, до самой смерти, до того самого последнего вздоха, когда время останавливается и всё, что было, проносится перед глазами: мокрый, хлюпающий удар по телу - такой звук издаёт бифштекс, брошенный на раскалённую сковороду, только там шипит жир, а здесь хлюпала кровь.

Ёжик упал. Он не закричал - просто сложился, как подкошенный, как карточный домик, в который дунули, и рухнул лицом в грязь, в чавкающую, чёрную, жирную землю, которая не спрашивает, кто ты и сколько тебе лет, она просто принимает всех.

Иван кинулся к нему, перевернул на спину - тяжело, потому что мёртвое тело тяжелее живого в два раза, - и увидел: парень смотрел в небо, в серое, низкое, безжалостное небо, и глаза его уже мутнели, затягивались плёнкой, теряли цвет, превращаясь в стекло. Кровь хлестала из шеи - пуля перебила сонную артерию, и она била, пульсировала, выбрасывая из раны тёмные, густые, почти чёрные струи.

Иван нажал рукой на рану, зажал, как мог, но понял сразу: бесполезно. Слишком много крови, слишком быстро, давление слишком высокое. Он выхватил турникет - и замер. Куда его накладывать? На шею? Не наложишь. На шею турникет не накладывают. На шею - только бинт, давящая повязка, молитва да чудо.

- Держись, - сказал Иван, и голос его был чужим, далёким. - Сейчас медика позову. Сейчас санитара. Держись, Ёжик.

Ёжик шевельнул губами - раз, другой. Что-то прошептал, но слов Иван не разобрал. Может, «мама», может, «Господи», может, просто имя, которое никто никогда не узнает. И затих. Глаза его остались открытыми, смотрели в небо, но уже ничего не видели.

Иван сидел над ним, в грязи, в крови, в этой чёрной, липкой жиже, и не мог пошевелиться. В ушах звенело - не от выстрелов, от пустоты, которая вдруг образовалась там, где только что был звук, и этот звон был похож на отпевание, на колокол, на последний звонок в школе, из которой уходят навсегда. Рядом уже бежал фельдшер, кричал что-то, отталкивал Ивана, расстёгивал Ёжику ворот, но Иван уже знал - поздно. Он успел разглядеть лицо фельдшера, молодого, с красными от недосыпа глазами, и выражение этого лица: безнадёжность. То самое выражение, которое бывает у врачей, когда пациент уходит у них из рук, а они не могут ничего сделать, потому что смерть быстрее.