Анатолий Шигапов – Бумеранг-39 (страница 16)

- Потому что они нас не берут, - ответил Хмурый. И отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

II

Они шли вдоль разбитой дороги, прижимаясь к остаткам забора - бетонные столбы, ржавая сетка, которая когда-то, в мирной жизни, огораживала чей-то огород, а теперь торчала в разные стороны, как остовы сгоревшего корабля. Иван впереди, Дима - чуть сзади, прикрывает. Так их учили: один смотрит вперёд, второй - по сторонам и назад. Вместе - легче выжить.

Утро было серым, промозглым, с мелким дождём, который набивался за шиворот и стекал по спине холодными ручьями, заставляя вздрагивать и ёжиться. Земля под ногами хлюпала, чавкала, как живая - каждый шаг отдавался чавканьем, будто кто-то огромный и спящий ворочался под грунтом, мешая им идти. Иван чувствовал её гул - ровный, усталый, без надрыва, без той тревожной вибрации, что бывает перед боем. Просто - гул. Как дыхание. Как пульс.

- Слышишь? - спросил он шёпотом, не оборачиваясь.

- Что? - Дима остановился, прислушался, повертел головой.

- Земля.

Дима помолчал, потопал ногой, присел на корточки, положил ладонь на мокрую грязь.

- Земля как земля, - сказал он, вставая и вытирая руку о штанину. - Мокрая. Тяжёлая. И всё.

Иван не стал объяснять. Дима ещё не дорос до того, чтобы слышать то, что слышал он. Может, никогда не дорос бы - и это было бы даже хорошо. Потому что слышать землю - значит понимать, что под тобой лежат тысячи, миллионы людей, которые когда-то ходили по этой же земле, пахали её, сеяли, сражались на ней, умирали, и боль их не ушла, не растворилась, а осталась здесь, в глине, в песке, в чернозёме, и каждое прикосновение к этой земле отзывается в тебе чужой болью. Не каждому это под силу.

Первый дом был сложен из тёмно-красного, почти чёрного кирпича - того самого, старого, довоенного, с клеймами, которые невозможно разобрать. Крыша провалилась, окна выбиты, на подоконниках - осколки стёкол, похожие на окаменевшие слёзы. Иван заглянул внутрь: пусто, только старый диван, перевёрнутый вверх ножками, с торчащими пружинами, да осколки посуды на полу, белые, с голубой каёмкой - когда-то, наверное, был сервиз, чайный, с чашками и блюдцами, по которому пили чай по вечерам, когда ещё был мир.

- Подвал где? - спросил Дима, оглядываясь.

- Во дворе, наверное, - ответил Иван, обходя дом. - У них тут погреба во дворах, не в домах.

Люк нашёлся, как и предполагалось, за домом, под старой, покосившейся яблоней, которая давно уже не плодоносила. Иван приподнял доску - оттуда пахнуло холодом, плесенью, сырой землёй и - жильём. Мышами, что ли, или чем-то ещё, живым, тёплым, дышащим.

- Есть кто? - спросил он негромко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, даже ласково - как с ребёнком говорят, когда он испугался и плачет в тёмной комнате.

Тишина. Только капли с яблони падали на доску, которую Иван держал в руках.

- Свои мы, - сказал он чуть громче. - Русские. Добровольцы. Выходите, не бойтесь.

Из темноты послышался шорох, потом тихий, старческий голос, дребезжащий, как жестяная банка, которую ветер катит по асфальту:

- А вы кто? Вы не обманете? Убьёте?

- Не убьём, - сказал Иван, и в голосе его была такая уверенность, что он сам удивился, откуда она взялась. - Я Иван. Береговой. Из Калининграда. Сварщик. А вы вылезайте, не бойтесь.

Люк открылся - медленно, со скрипом. На свет божий, который показался здесь, наверху, странно ярким после подвальной темноты, вылезла старуха - маленькая, сгорбленная, вся в чёрном, как монашка, как ворона, которая долго сидела в гнезде, нахохлившись, и наконец решилась вылететь. За ней - двое детей, мальчик и девочка, лет пяти и семи, не больше. Глаза огромные, испуганные, смотрят на мир так, будто этот мир уже ударил их по лицу и они ждут второго удара. Молчат. Ни слова. Только смотрят.

- Одна я тут, - сказала старуха, выпрямившись с трудом, держась за поясницу. - Сын на фронте, ещё с первого года. Сноха в Луганске застряла, когда война началась, с тех пор ни слуху ни духу. А эти - соседские. Родителей убило прямым попаданием, понимаешь? В огороде. Арбузы сажали. Лежат теперь в огороде, не похороненные даже.

Иван сглотнул. Крест под рубашкой стал тёплым - не горячим, а именно тёплым, как ладонь, которую прикладывают ко лбу, когда нет градусника.

- Понимаю, - сказал он. - Собирайтесь. Наши вон там, за развалинами, километра полтора. Дотемна надо уйти, пока тихо.

- А кормить нас чем? - спросила старуха, и в голосе её послышалась не просьба - горькая, вымученная усмешка. - Уже три дня - хлеб да вода. Хлеб кончился вчера. Осталась вода. И та мутная.

Иван не раздумывая отстегнул от разгрузки сухпай - тот самый, который мать собирала, который они с Димой делили на двоих, растягивая на три дня, - и протянул старухе. Дети уставились на пайку глазами, полными голодного блеска - такого голодного, что смотреть было больно. Как у волчат. Как у щенят, которых бросили на дороге.

- Держите, - сказал Иван. - Это на сегодня. Там, у наших, волонтёры будут, они помогут. Довезут до Луганска, а там - распределят.

Дима стоял рядом, хмурый, сжав автомат так, что костяшки побелели. Он отвёл Ивана в сторону - подальше от старухи и детей, - прошептал зло, сквозь зубы:

- Ты что делаешь, Береговой? Это ж наш паёк. На двое суток. Если харчей не привезут, мы жрать будем что?

- А они три дня не ели, - ответил Иван, и в голосе его не было оправдания - была простая, как приклад, констатация факта. - Три дня, Дима. Дети. Пять и семь лет.

- Они - гражданские, - сказал Дима, и голос его дрогнул. - Мы - солдаты. Нас кормить должны. А их - волонтёры, МЧС, Красный Крест, кто угодно. Мы здесь, чтобы воевать, а не...

- Мы - люди, - перебил Иван. - Сначала люди, потом солдаты. Пошли дальше.

Он повернулся и пошёл, не оглядываясь. Дима постоял секунду, выругался сквозь зубы, но пошёл следом.

III

Второй дом стоял на отшибе, у самой лесополосы, где сосны и берёзы переплелись ветвями так, что не разобрать, где чьё. Кирпич тоже красный, но стены ещё держались - не рухнули, хотя крыша была пробита осколками в нескольких местах, и сквозь дыры виднелось серое, мокрое небо. Иван обошёл вокруг, заглянул в окна - никого. Только ветер гулял по пустым комнатам, поднимая с пола пыль и пепел.

- Подвал, наверное, под верандой, - сказал Дима, показывая на полуразрушенную пристройку с остатками крыльца. - Там люк, досками привален.

Иван подошёл, постучал прикладом по доскам - глухо, тяжело. Земля под ногами не гудела - молчала. Крест на груди лежал холодным, предупреждая: опасно, но не смертельно.

- Открывай, - сказал он Диме.

Они оттащили доски - тяжёлые, мокрые, с прилипшей к ним землёй. Иван посветил фонариком вниз. Лестница сгнила, ступенек почти не осталось - одни трухлявые обломки. Внизу, метрах в трёх, темнел бетонный пол, покрытый пылью, и в углу, у дальней стены, кто-то лежал, свернувшись калачиком, как спящий, но Иван знал - не спит.

- Я спущусь, - сказал он и, не дожидаясь ответа, начал спускаться по стенкам, держась за выступы кирпичной кладки, за торчащие куски арматуры. Вниз, в темноту, в холод, в запах плесени и - крови.

Он спрыгнул на бетонный пол, больно ударившись коленом о какую-то железяку, и сразу увидел. В углу, на старой куртке, расстеленной на полу, лежал человек. Сначала Иван принял его за своего - камуфляж, берцы, разгрузка, - но пригляделся: форма была другого образца, не российская, с выцветшими нашивками, которые он не узнал. А на рукаве, чуть выше локтя, болталась жёлто-голубая ленточка, примотанная изолентой.

Украинский солдат. Молодой, лет двадцати с небольшим, может, двадцати пяти - на таких лицах возраст пишется не годами, а войной. Лицо бледное, в грязи, в каких-то чёрных разводах, глаза закрыты. На правом боку - кровавое пятно, расползающееся по ткани, по разгрузке, по куртке, которую он, наверное, даже не успел расстегнуть. Жив. Дышит тяжело, с присвистом, как старые часы с испорченным механизмом.

Иван замер. Сверху, из люка, свесился Дима, посветил фонариком, увидел - и выдохнул с таким ужасом, будто увидел привидение:

- Враг.

- Он ранен, - сказал Иван, и голос его был ровным, спокойным - таким спокойным, что Дима на минуту замолчал.

- А нам какое дело? - сказал Дима дрожащим голосом. - Уходим, Береговой. Своих раненых полно - вытаскивать некого. А этого...

- Не уходим, - сказал Иван и опустился на колени перед раненым.

Украинец открыл глаза - мутные, ничего не понимающие, с огромными зрачками, которые судорожно расширялись и сужались, пытаясь сфокусироваться на лице Ивана. Забормотал что-то по-украински, быстро, испуганно, как молитву, которую учил в детстве и вспомнил только сейчас, когда пришла смерть:

- Не стріляйте… Не стріляйте, будь ласка… У мене мама… У Львові…

- Не стреляю, - сказал Иван по-русски, медленно, раздельно, как говорят с иностранцами, которые плохо понимают язык, но хорошо понимают интонацию. - Я медик. Дай посмотрю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.