Анатолий Шигапов – Бумеранг-39 (страница 12)

- Завтра на рассвете штурм, - сказал Скворец тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово слышалось отдельно, врезалось в память, как клеймо. - Вон те развалины, - он ткнул пальцем в точку на карте, где было нарисовано что-то похожее на дом, - занимает противник. Окопы, пулемётное гнездо, возможен миномёт. Наша задача - зачистить и закрепиться. Идём втроём: я, Луч, Хмурый. Береговой и Корецкий - прикрытие, остаётесь здесь вместе с Жуком, на подхвате. Если кого ранят - вытаскивать вам. Поняли?

- Понял, - ответил Иван, и голос его не дрогнул, хотя внутри всё сжалось в тугой, холодный комок.

Дима кивнул, побледнев так, что веснушки на его лице стали видны как никогда - ярко, отчётливо, по-детски. Ему, двадцатипятилетнему парню, который два года назад ещё пил пиво с однокурсниками и спорил о смысле жизни, ещё ни разу не приходилось вытаскивать раненых. Он даже не представлял, каково это - когда из человека, который только что был живым, смеялся, курил, ругался матом, хлещет кровь, тёмная, густая, пахнущая железом и ещё чем-то сладковатым, и ты пытаешься зажать эту рану грязными руками, а она не зажимается, кровь идёт и идёт, и человек бледнеет, и глаза его становятся стеклянными, и он шепчет: «Мам, мама...»

- Береговой, у тебя аптечка штатная? - спросил Хмурый, отрываясь от своего автомата.

- И своя есть, - ответил Иван.

- Дай посмотрю.

Иван расстегнул подсумок - липучка заскрипела, отклеиваясь. Хмурый, не спрашивая разрешения, вытряхнул содержимое на бетонный пол: жгуты, бинты, перекись, пластырь, ножницы, обезбол в ампулах, йод, порошок какой-то гемостатический. Перебрал быстро, ловко, профессионально, как фельдшер на сортировке.

- Сработано, - одобрительно кивнул он, ощупывая жгуты, разворачивая один из них, проверяя, не рассыпалась ли резина. - Кровоостанавливающие есть?

- Жгут альпинистский, два турникета.

- Молодец. - Хмурый собрал всё обратно, застегнул подсумок и вернул Ивану. - На войне это главное. Не патроны - бинты. Патроны кончаются, а людей всегда много. И крови в человеке - ой как много, если не знать, где какие сосуды проходят.

II

Ночь прошла тревожно. Иван не спал - вслушивался в землю. Она гудела - не переставая, не замолкая ни на секунду, ровно, как будто где-то глубоко, в самом ядре, работал тяжёлый пресс, разминающий каменные пласты. Иногда звук прерывался коротким, резким хлопком - очередной прилёт, где-то далеко, километрах в пяти, а может, и в десяти. Тогда земля вздрагивала, и Иван чувствовал это всем телом - рёбрами, позвоночником, затылком, даже сквозь бетон, даже сквозь толстые стены подвала, который, должен был отсекать всё на свете.

Он вспоминал Калининград. Мать, наверное, не спала - сидела у телефона, выключив звук, но глядя на экран, как на икону, ждала вестей. Ольга, наверное, тоже не спала - укладывала Сашу, читала ему сказку про трёх поросят или про колобка, а сама думала: «Вернётся ли отец?». Не думала, конечно. Знала. Все женщины на войне знают, но не говорят. Потому что если сказать вслух, то, может быть, не вернётся, а если молчать и делать вид, что ничего не происходит, то, глядишь, обойдётся.

Крест под рубашкой нагревался волнами - то сильнее, то слабее, как пульс, как сердцебиение, как чьё-то дыхание, которое пытается пробиться сквозь толщу земли, сквозь тысячи километров, сквозь время и пространство. Иван сунул руку за пазуху, сжал его - металл был горячим, живым, трепещущим. И в ответ на его прикосновение пришло не тепло - образ. Короткий, рваный, похожий на обрывок старой киноплёнки, которая горела и плавилась на проекторе: тёмный подвал, капли воды, падающие с потолка в лужу, человек, скорчившийся в углу. Тот самый Алексей. Он был в сознании - Иван видел, как блестят его глаза в темноте, - но не двигался. Руки замотаны грязными бинтами, пропитанными кровью и гноем. Рядом - женщина с ребёнком. Женщина прижимала мальчика к груди, закрывая его собой, как щитом. Иван не успел разглядеть их лиц - видение пропало, оставив после себя горький, металлический привкус во рту, похожий на вкус крови.

- Ты чего, Береговой? - спросил Хмурый, заметив его вздрагивание. Старый солдат сидел напротив, не сводя с Ивана глаз.

- Вспомнил кое-что, - ответил Иван, и голос его прозвучал глухо, чуждо, будто он говорил не сам с собой, а с кем-то, кто стоял за его спиной.

- Маму? - спросил Хмурый, и в его вопросе не было насмешки - только понимание.

- Почти, - сказал Иван.

Хмурый не стал расспрашивать. Он вообще не был любопытным - старый солдат, знал, что лишнее любопытство на войне убивает быстрее пули. Убивает того, кто спрашивает, и того, кто отвечает, и всех, кто рядом, потому что любопытство - это отвлечение, а отвлечение - это смерть.

За час до рассвета Скворец поднял всех. Молча - не потому, что не мог говорить, а потому, что слова уже не нужны были, всё и так понятно. Одними жестами, одними движениями бровей и губ, одними взглядами, которые в темноте видели даже те, кто смотрел в другую сторону. Иван натянул каску - та села на голову тяжело, как чугунный колокол, - передёрнул затвор автомата. Патрон дослался с металлическим лязгом, который показался ему оглушительным, как выстрел из пушки. Но вокруг всё так же было тихо - только ветер гулял по развалинам, завывая в пробитых стенах, да где-то далеко, очень далеко, хлопал одинокий выстрел, похожий на удар хлыста.

- Пошли, - сказал Скворец, и голос его был не громче шёпота, но слышен был на сто метров вокруг.

Трое - командир, Луч, Хмурый - выскользнули в серый предрассветный сумрак, растворились в нём, как тени, как призраки, как те, кого уже нет и не было. Иван и Дима остались у входа, прижавшись к холодной, шершавой стене, на которой кто-то когда-то нацарапал ножом или штыком чьё-то имя - разобрать было невозможно. Жук сидел на крыше, за пулемётом, который он притащил откуда-то и установил так, чтобы сектор обстрела перекрывал и поле, и развалины, и лесополосу, откуда, по идее, должны были прийти основные силы противника.

III

Первые минуты ничего не происходило. Иван смотрел на поле, поросшее бурьяном и полынью, на воронки, похожие на оспины на лице больного, на остовы машин, которые чернели на фоне серого неба, как скелеты доисторических животных. Серый свет медленно наливался, разгоняя тьму, превращая тени в предметы, неопределённость - в опасность.

В развалинах впереди, метрах в двухстах, мелькнула чья-то тень. Потом ещё одна. Свои или чужие - непонятно. Иван поднял автомат, прицелился, стараясь держать ствол ровно, не дышать, не моргать. Руки дрожали - не от страха, нет, от холода, который за ночь выстудил всё, что можно, и от напряжения, когда каждый мускул зажат, как пружина, готовая разжаться.

Крест на груди вдруг резко нагрелся, как будто его бросили в кипяток. Металл обжёг кожу даже через ткань тельняшки. Иван дёрнулся, сбил прицел - и в тот же миг слева, в двадцати метрах, грохнуло так, что заложило уши, и взорвалась земля. Не громко, не тяжело - хлёстко, как удар бича. Мина. Лёгкая, миномётная. Осколки прожужжали над головой, впились в стену, оставив в бетоне мелкие, белые кратеры.

- Ложись! - крикнул Жук с крыши, и Иван, не думая, рухнул на бетонный пол, увлекая за собой Диму. Сверху посыпалась пыль, куски штукатурки, мелкий щебень.

Где-то в поле застрочил автомат - коротко, нервно, как стучит дятел по дереву. Иван высунулся из-за угла, насколько это было возможно, и увидел: Скворец и Хмурый залегли за воронкой, ведут огонь на подавление, а Луч, снайпер, сиганул к брошенной машине, укрылся за её задним колесом и уже прицелился.

- Раненый! - крикнул Хмурый, не оборачиваясь. - У меня раненый! Береговой, ко мне!

Иван не думал. Не рассуждал, не взвешивал, не прикидывал - вскочил и побежал. Не пригибаясь, не перебежками от укрытия к укрытию, не ведя ответный огонь для прикрытия - просто встал и побежал через поле, к воронке, где лежал Хмурый, прижимая к земле чьё-то тело. Пули свистели рядом, взбивали землю у самых ног, и от каждой такой пули земля вздрагивала, выбрасывая вверх фонтанчики грязи. Иван чувствовал, как пули проходят сквозь воздух - горячие, злые, слепые, - и почему-то не боялся. Потому что крест на груди стал не тёплым - ледяным. Он вытягивал из Ивана страх, выпивал его, высасывал, как паук высасывает муху, оставляя только холодную, звериную ясность, в которой есть только цель и путь к ней, и ничего больше.

Он упал рядом с Хмурым, перекатился на бок, уходя с линии огня. Раненым оказался молодой боец из соседнего взвода - не из их отделения, луганчанин, позывной «Рыжий». Штанина на правой ноге была разодрана в клочья, и выше колена хлестала кровь - тёмная, густая, пульсирующая. Артерия, понял Иван. Не раздумывая, сорвал с пояса турникет, наложил выше раны, затянул так, что резина заскрипела. Хмурый помог, придерживая ногу, чтобы Иван мог затянуть потуже, ещё туже, до хруста.

- Тащи его назад, - сказал Хмурый, не повышая голоса, но в этом спокойствии было больше приказа, чем в любом крике. - Я прикрою.

- А ты? - спросил Иван, уже беря раненого за плечи.

- Делай, что говорят, - ответил Хмурый и, отвернувшись, выпустил длинную очередь в сторону лесополосы.

Иван взвалил раненого на плечо - луганчанин был молодой, жилистый, лёгкий, но без сознания, и от этого весить начинал вдвое больше, потому что тело не помогало, обвисало тряпкой. Кровь текла сквозь турникет - не фонтаном, как было, а тонкой струйкой, но всё равно текла, капала на землю, на траву, на камни.