Анатолий Шигапов – Бумеранг-39 (страница 8)

- Устал? - спросил Иван.

- Не то слово, - простонал Дима, не открывая глаз. - Как будто километров двадцать прошёл. С рюкзаком. По горам.

- Ты их ещё пройдёшь, - усмехнулся Иван. - Не волнуйся.

В казарму заходили другие добровольцы - кто шумно, с гоготом и матерком, кто тихо, воровато, будто боялся, что его заметят и вернут обратно. Иван смотрел на них и пытался угадать, кто есть кто, - привычка, выработанная годами работы в фонде, где каждый человек читается как открытая книга. Вон тот, мужик лет сорока, с сединой в висках и тяжёлой походкой боксёра, - видно, из бывших военных, может, афганец, может, чеченец, руку на милости не подаст, но в бою не бросит. А вон тот, парень лет двадцати двух, худой, длинноволосый, - волосы ему прикажут сбрить уже завтра, - с цепкими, внимательными глазами снайпера или разведчика, из таких, кто видит цель раньше, чем её назовут. А вон третий - коренастый, широкий в плечах, с руками, покрытыми наколками, сделанными, видно, ещё на зоне, и с лёгкой, какой-то беззаботной улыбкой, которая в такой обстановке казалась неуместной, почти кощунственной.

Они не знакомились. Добровольцы на СВО - народ не очень разговорчивый. Каждый нёс своё: кто-то рвался в бой, потому что дома не сложилось, кто-то прятал страх под маской равнодушия, кто-то просто устал от гражданской жизни - от ипотек, кредитов, начальников и скандалов в очереди за колбасой, - и хотел простоты: стреляй, получай паёк, спи в казарме, не думай о завтрашнем дне. Иван видел таких на юридических приёмах в фонде - приходили матери, жёны, невесты, приносили фотографии, плакали, спрашивали, вернутся ли. Иван знал, что часто они не возвращались.

После ужина - гречка с котлетой, жидкий чай и сухарь, который больше походил на подошву, - в казарму зашёл офицер. Высокий, подтянутый, с нашивками разведчика на рукаве, лицо - словно высеченное из гранита, ни одной лишней эмоции, ни одного лишнего жеста. Он построил добровольцев в коридоре - криком, матом, быстрыми командами, от которых новички путались, сбивались, натыкались друг на друга - и начал зачитывать список распределения по взводам.

- Береговой Иван - третий взвод, отделение первое. Командир взвода - старший лейтенант Севастьянов, позывной «Скворец». - Офицер поднял глаза от бумаги, и его взгляд, острый, как лезвие, упёрся в Ивана. - У него опытные ребята. Слушайся, не лезь на рожон. Вопросы?

- Нет, - сказал Иван.

- Дмитрий Корецкий - туда же, третий взвод.

Дима облегчённо выдохнул - так выдыхает утопающий, когда чья-то рука хватает его за шиворот и тащит к берегу, к жизни, к свету.

Остальных добровольцев разобрали другие взводы - кто-то попал в четвёртый, кто-то во второй, кто-то в разведроту, о чём ему потом долго не давали забыть.

II

Знакомство со взводом состоялось на плацу, на следующее утро. Октябрьское утро в Ростовской области - вещь суровая: ветер дул с полей, с Донца, с низкого, налитого свинцом неба, бросал в лицо мелкую колючую пыль, смешанную с первыми, ещё робкими снежинками, которые таяли, едва коснувшись нагретой за день земли. Иван стоял в строю, сжимая автомат, которым его только что обмундировали - старый АК-74, потёртый, с битым пластиковым прикладом, но чистый, смазанный, пахнущий ружейным маслом и уважением. Рядом с ним замер Дима - побледневший, с дрожащими, как у новорождённого жеребёнка, коленями, но сжавший челюсти так, что желваки заходили ходулями. А перед ними - другие бойцы, старожилы, уже прошедшие обкатку, уже знающие, что к чему: кто-то курил, кто-то смотрел в небо, кто-то переговаривался в полголоса, не обращая внимания на новеньких.

Командир взвода, старший лейтенант Севастьянов, вышел вперёд, и строй затих - не от команды, от какого-то внутреннего чутья, которое подсказывало каждому: этот не кричит, не ругается, не мечет громы и молнии, но с ним шутки плохи. Ему было лет тридцать, сухой, жилистый, с цепким взглядом и голосом, который не повышался, но слышен был, за километр.

- Скворец, - коротко представился он. - Буду вашим командиром. Здесь - не мама, не папа, не военкомат, не прокуратура. Здесь война. Кто не готов - шаг вперёд, напишем рапорт, отправим домой. Кто готов - слушать мои команды и делать, что скажу. Поняли?

- Поняли, - ответил строй, не очень дружно, кто-то испуганно, кто-то с вызовом, кто-то просто так, чтобы отвязаться.

Скворец оглядел каждого, задержав взгляд на Иване - дольше, чем на других, как будто примеривался, взвешивал на невидимых весах.

- Береговой, вы старший по возрасту. Опыт есть? - спросил он, и в голосе не было ни издёвки, ни жалости - только деловой интерес.

- Технический, - ответил Иван. - Работал на заводе сварщиком. Автомат держал только на стрельбах в молодости, да и то давно.

- Научим, - сказал Скворец и кивнул, как будто поставил галочку в невидимом списке. - Ребята, познакомьтесь. Это наш «дед» - по возрасту, не по службе. Обижать не советую.

Из строя, лениво, не спеша, шагнул коренастый мужчина с татуировками, покрывающими обе руки до самых запястий - якоря, черепа, надписи, смысл которых угадывался, но не читался до конца. Он подошёл к Ивану и протянул руку - широкую, мозолистую, с обломанными ногтями.

- Жук, - сказал он. - Водитель. Из Мариуполя. Воевал там, теперь здесь.

- Иван, - ответил Иван, пожимая руку - рука была твёрдая, сильная, из тех, что не выпустят, пока не доломят до конца.

- Слышал, юрист? - спросил Жук, и в глазах его мелькнула искра уважения.

- И сварщик, - добавил Иван.

- О, - протянул Жук, и бровь его поползла вверх. - Это полезно. У нас техника ломается каждый день. А чинить некому. Так что ты, Береговой, теперь наш человек.

Следующим подошёл худой, жилистый парень, в котором трудно было узнать вчерашнего длинноволосого снайпера - волосы уже сбрили под ноль, и в этом скоблёном, хищном черепе, в острых скулах, в цепких, немигающих глазах угадывалась порода, выведенная не в тепличных условиях, а на морозе, на голодном пайке и на постоянной готовности к смерти.

- Луч, - сказал он и окинул Ивана быстрым, оценивающим взглядом, который, прошёл насквозь, обшарил каждый закоулок души и вынес вердикт. - Снайпер. Из Воронежа. Тяжеловат для снайпера, - и улыбнулся одними глазами, - но в рукопашной, наверное, полезен.

- Не занимался, - признался Иван. - Рукопашной. Только швы варить.

- Научим, - повторил Луч, передразнив тон Скворца, и отошёл.

Последним из строя медленно и тяжело, как танк с заведённым мотором, который выходит на позицию и уже никуда не уйдёт до самого конца, выступил седой мужчина. Ему, наверное, было под пятьдесят, а может, и все пятьдесят пять - на таких лицах возраст пишется не годами, а войнами: шрамы, рубцы, морщины, проложенные не временем, а горем. Один глаз мутный, с бельмом, другие в таких случаях говорят «глаз стеклянный», но это была не стеклота - это была пустота, которая смотрит на тебя с того света. Руки покрыты наколками - ещё советскими, лагерными, с теми самыми перстнями, звёздами и куполами, которые набивали в местах не столь отдалённых, и ожогами от оружия - следы долгой, тяжёлой жизни, которую не пропьёшь и не проиграешь в картишки.

Он подошёл к Ивану, и от него пахнуло старым табаком, махоркой, пóтом и чем-то ещё, знакомым до боли, - запахом войны, который Иван уже успел узнать и запомнить на всю жизнь. Хмурый смотрел на Ивана долго, пронизывающе, как смотрит старый волчара на щенка, проверяя, есть ли в том злость, хватит ли его на один укус или сгодится только на то, чтобы визжать и поджимать хвост.

- Хмурый, - представился он хрипло, и в голосе его послышался металл, пробитый осколками и заржавевший от времени. - Ветеран. Чечня, Донбасс - семнадцатый год. Войну нюхал, фильтровал. - Он взял Ивана за плечо - рука легла тяжело, как клешня хирурга, который уже держал в ней не одну чью-то жизнь. - Ты, парень, не боись. Бояться - не стыдно. Стыдно - не делать.

- Я понял, - сказал Иван и почувствовал, как крест на груди - тот самый, чужой, но уже родной - стал чуть теплее. Предки, наверное, одобряли.

- Молодец, - Хмурый одобрительно хмыкнул и хлопнул Ивана по плечу. - Держись меня. И всегда клади магазин на сухую.

Иван не понял, что значит «на сухую», но кивнул. Потом объяснит кто-нибудь. Потом всё объяснят.

III

Следующая неделя была адом. Не тем адом, о котором говорят священники, с котлами и сковородками, а тем, который человек создаёт для человека сам, без всякой божественной помощи - из приказов, нарядов, строевых упражнений, бега, стрельбы, рытья окопов и ночных тревог.

Подъём в шесть утра. На плацу - мороз, темнота, ветер. Бег в полной выкладке - броник, каска, автомат, вещмешок. Бежишь по пересечённой местности - кочки, ямы, камни, грязь. Дима рядом дышит так, что, кажется, лёгкие вот-вот выскочат из груди, а потом он падает, и Иван поднимает его, и они бегут дальше. Потом - стрельбище, где у Ивана пули разлетаются в разные стороны, как горох, брошенный об стенку. Потом - тактическая подготовка, где нужно запомнить, кто где лежит, кто за кем идёт, кто в какой момент стреляет. Потом - рытьё окопов, когда лопата звенит о мёрзлую землю, а руки в брезентовых перчатках немеют и отказываются служить. Потом - ночные учения, когда не видно ни зги, когда каждый куст кажется врагом, а каждый шорох - выстрелом.