Анатолий Шигапов – Бумеранг-39 (страница 7)

Крест под рубашкой лежал тихо, не грел, не жёг - просто присутствовал на своей новой, чужой пока что груди. Присутствовал и молчал. Но молчание его было не пустым, а полным смысла, как молчание священника перед исповедью, когда он ждёт, когда ты сам заговоришь, сам расскажешь о том, что тяготит, сам попросишь помощи, которую не в силах попросить у людей.

IV

В Москве пересадка была долгой - почти пять часов. Пять часов шатания по залам аэропорта, когда ноги гудят от усталости, а глаза слипаются, но спать нельзя, потому что в любой момент могут объявить посадку, а ты должен быть на месте. Они сидели в зале ожидания на аэровокзале - жёсткие пластиковые стулья, которые, были изобретены специально для того, чтобы человек не мог на них отдохнуть, - пили кофе из автомата, отдающий пластмассой и горечью, и ели купленные в ларьке пирожки с капустой, уже остывшие, с засохшими краями, но всё равно вкусные, потому что голод - лучший повар.

Дима постепенно отошёл от перелёта, расслабился, стал разговорчивее. Рассказывал про свою девушку - Катю, Катеньку, как он её называл, и в этом уменьшительно-ласкательном имени было столько нежности, сколько не вмещается в мужское сердце, а вмещалось, чудом. Рассказывал про собаку, дворнягу, которую пришлось оставить родителям, потому что в казарму с собакой не пускают, а убивать её жалко.

- Жалко, - вздыхал он, и в глазах его стояли слёзы - не мужские, не горькие, а какие-то детские, недоумевающие. - Дворняга, а умная как человек. Понимает всё.

- Вернёшься - заберёшь, - сказал Иван, и слова эти прозвучали как клятва, как обещание, данное не только Диме, но и себе самому, и всем тем, кто остался дома и ждал.

- Ага, - Дима усмехнулся, но как-то грустно. - Если вернусь.

- Вернёшься. - Иван посмотрел на него внимательно, так, что Дима опустил глаза. - Мы оба вернёмся.

- Ты добрый, Иван, - сказал Дима и вдруг положил руку ему на плечо. - Прям как отец.

Иван ничего не ответил. Просто подумал: «Отцом быть труднее, чем солдатом». Потому что солдат умирает один раз, а отец - каждый раз, когда его сын уходит на войну, и каждый раз, когда он не возвращается.

На посадку в Ростов объявили ближе к вечеру, когда за окнами аэропорта уже зажглись фонари, а небо потемнело, наливаясь густой, чернильной синевой. Снова рев двигателей, снова тряска, снова земля уходит из-под ног и возвращается уже другой - южной, жёлтой, с редкими перелесками и петляющими, как змеи, реками, которые блестели на солнце, отражая его последние, предзакатные лучи.

В Ростове-на-Дону их встречал автобус от учебного центра - старый «ПАЗ», крашенный в казённый зелёный цвет, такой же унылый, как шинель солдата, с зашторенными окнами, чтобы никто не видел, куда и зачем едут эти люди, и чтобы они сами не видели того, что их ждёт впереди. Погрузились. Иван сел у окна, Дима - рядом, уткнувшись лбом в холодное стекло.

За воротами аэропорта начались поля. Бескрайние, серые от осенней стерни, с редкими перелесками и деревнями, которые сжались до нескольких домов, притворявшихся мёртвыми, чтобы выжить. Иван смотрел и думал: эти поля помнили Наполеона, помнили Гитлера, помнили Смутное время и ордынцев, помнили, как кони топтали посевы, как пули косили людей, как кровь удобряла землю, делая её жирной, тучной, урожайной. Кровь в них была замешана прямо в чернозём - чёрный, маслянистый, пахнущий смертью и жизнью одновременно. И сейчас снова - земля гудела, не предупреждая, а вспоминая. Свою историю, свою боль, своих павших и своих убийц. Всё помнила, ничего не забывала.

Дима спал, уткнувшись в плечо Ивана, и Иван не отстранился, хотя плечо затекло и ныло. Пусть. У парня, может, последние спокойные минуты в жизни, последний сон без взрывов, последний отдых без тревоги. У каждого из них, может быть, они были последние.

Около полудня автобус свернул с трассы на просёлочную дорогу, затрясся на ухабах, заскрипел всеми своими сочленениями, как старик, которого заставили плясать. Кто-то застонал спросонья, кто-то выругался длинно, со вкусом, перечисляя все поколения водителя, включая тех, которые ещё не родились. Водитель, не оборачиваясь, крикнул в салон:

- Приехали! Учебный центр. Выходим!

Иван выглянул в окно. Вдали виднелись одноэтажные казармы, сложенные из тёмно-красного кирпича, который, почернел от времени и непогоды, плац, залитый бетоном, столбы с колючей проволокой, несколько «Уралов» с тентами, на которых уже проступили пятна ржавчины. Земля здесь гудела уже не тихо - она пела, низко и тревожно, как струна, натянутая до предела, до скрипа, до звона. Песня эта была древняя, страшная, знакомая каждому солдату, который когда-либо стоял на этом плацу, сжимая в руках автомат и глядя вдаль, туда, где, может быть, его ждала смерть, а может быть, и жизнь.

«Вот она, война, - подумал Иван. - Ещё не фронт, но уже дыхание. Уже запах, уже звук, уже тяжесть за плечами и в груди, от которой не избавиться, пока не вернёшься домой».

Он поднялся, растолкал Диму. Подержал за плечо, пока тот протирал глаза и пытался сообразить, где он и почему вокруг так холодно и сыро.

- Приехали, брат.

- Уже? - Дима протёр глаза ладонью, посмотрел в окно и побледнел, как полотно, как та самая простыня, которой накрывают мёртвых перед тем, как отправить их в последний путь. - Страшно-то как. Иван, страшно.

- Ничего, - сказал Иван, и в голосе его была уверенность, которой он сам не чувствовал. - Привыкнешь.

Они вышли из автобуса. Холодный ветер ударил в лицо, хлестнул, словно пощёчина, пытаясь сбить с ног, напомнить, что здесь не курорт, не санаторий, а учебный центр, где учат убивать и не дают умереть раньше времени. Пахло прелой листвой, мазутом, которым пропитались доски плаца, и чем-то ещё - железом, что ли, кровью, которая, возможно, была пролита здесь, на этом самом месте, много лет назад и не впиталась в землю, а так и осталась лежать на поверхности, тёмными, невыводимыми пятнами.

Иван поправил вещмешок, вдохнул поглубже - так, что в груди закололо, - и почувствовал, как крест под рубашкой нагрелся. Не обжигая, а утверждая: «Правильно идёшь. Держись. Не сдавайся. Я с тобой».

Из казармы вышел офицер в камуфляже, с нашивкой «комбат» на рукаве, с лицом, изрытым оспинами и морщинами, которые, как карта, обозначали пройденные войны и походы. Он оглядел новеньких спокойным, усталым взглядом, вздохнул, как вздыхают перед долгой, нудной работой, и скомандовал:

- Добровольцы? Ко мне. Знакомиться будем. Жить будете в казарме номер два. Оружие получите завтра. Сегодня - размещение, ужин, отбой в двадцать два ноль-ноль. Вопросы?

- Нет, - ответил кто-то из строя, и голос его прозвучал сипло, испуганно, как у ребёнка, который потерялся в лесу.

- Тогда за мной.

Иван пошёл, чувствуя, как земля под ногами гудит всё сильнее - в ноги, в позвоночник, в затылок, в самое сердце. Не мешая идти, не пугая - просто напоминая, что он здесь не один. Рядом с ним, за его спиной, впереди него - невидимые, но осязаемые, как сама земля, - шли те, кто были до него. Деды в телогрейках с ППШ за спиной, прадеды в кольчугах с мечами, опущенными в землю. Они тоже начинали с учебки. И тоже боялись. Но шли.

Иван пошёл.

ГЛАВА 4. Учебка

I

Учебный центр под Ростовом-на-Дону - место, где само время, кажется, сбилось со счёту и задремало, убаюканное однообразием плацев, казарм и стрельбищных мишеней. Располагался он на старом полигоне в стороне от большой дороги, где ещё до революции, говорят, квартировался какой-то драгунский полк - толстые стены, сложенные из тёмно-красного, почти чёрного кирпича, сводчатые потолки, от которых отскакивало эхо, и узкие оконца, похожие на бойницы. Потом, уже при Советской власти, казармы перестраивали, добавляли бетонные блоки, вставляли пластиковые рамы, проводили новую проводку, но дух старых стен не перебить ничем - он остаётся, сочится из щелей, живёт в запахах, в звуках, в той особой, тягучей тоске, которая, кажется, пропитала каждый кирпич.

Иван вошёл внутрь, и ему почудилось, что стены помнят голоса всех, кто жил здесь до него: красноармейцев в будёновках, уходивших на фронт в сорок первом, и тех, кто вернулся с войны и нёс здесь караульную службу в пятидесятых; афганцев в выцветших «пустынях», с пустыми, выжженными глазами; чеченцев, ещё совсем пацанов, сжимавших автоматы так, что костяшки белели; и тех, кто сейчас сидит в окопах под Сватово, под Кременной, под Лиманом, - они тоже оставили здесь свою память, впитавшуюся в щербатые полы и облупившиеся стены.

Казарма номер два оказалась комнатой на сорок коек - железные кровати с панцирными сетками, которые проседали под тяжестью тела, тумбочки, на которых аккуратно стояли кружки, зубные пасты и щётки - начальство требовало образцового порядка, и за каждую неправильно поставленную кружку полагался наряд вне очереди. Пахло свежей побелкой, казённым мылом, соляркой, махоркой и ещё чем-то невыразимо тоскливым, тем особым запахом, который бывает только в местах, где люди живут не своей жизнью, а ждут - ждут отправки, ждут боя, ждут приказа.

Иван выбрал койку в углу, у окна. Здесь хотя бы был свет - скудный, осенний, но всё же живой. Дима примостился рядом, скинул вещмешок - тот упал с глухим стуком, - и тут же рухнул на матрас, закрыв глаза.