Анатолий Самсонов – Знак креста (страница 9)

– Извините, сей момент, сей момент, – пробормотал ювелир, сдвинул с глаза на лоб окуляр, соскользнул с высокого стула, нагнулся и стал рыться в ящиках под стойкой.

– Ага, вот он, – ювелир выпрямился, взгромоздился на высокий стул, положил перед собой толстый, старый, обтрепанный и засаленный журнал и сразу принялся листать его. На мелькнувшей обложке Хренов успел выхватить взглядом слова – «Каталог…» и «…. Ея Императорского Величества…».

– Ага, вот, вот эта картинка! – обрадовался ювелир и стал увлеченно сверять перстень с журнальным поблекшим от времени изображением. Правая рука его пошарила под столешницей и извлекла оттуда штангенциркуль. Теперь он измерял ширину перстня, размер печатки, внутренний и внешний диаметр, записывая размеры и сверяя результат с цифрами небольшой таблицы под рисунком в каталоге. Хренов заметил, как сгущается краска на лбу и лысине Флекенштейна и зримо увеличиваются капельки пота. – Сей момент, сей момент, – снова услышал Хренов. Бухтя себе что-то под нос, ювелир направился к окну, прихватил с подоконника лабораторные весы и контейнер с разновесами, вернулся, оседлал стул и стал взвешивать перстень, выбирая пинцетом из контейнера микроскопические гирьки. Из-под его полубаков – полупейсов к скулам побежали тоненькие струйки пота. «Эк его проняло», – удивился Хренов, с интересом наблюдая за манипуляциями ювелира, а тот, сверив результаты взвешивания с таблицей, полушепотом бормотал: – И что бы сказал мой папа? И кто бы мог подумать? Таки перстень Борджиа, изоухонвей, это перстень Борджиа! – Последующие действия и поведение Флекенштейна и вовсе изумили Хренова. Пиня нервным движением кинул перстень на бумажку рядом с кольцом и вздрогнул, словно увидел нечто ужасное. Затем скинул окуляр, достал из кармана штанов большой мятый платок, долго протирал им руки, словно перстень испачкал их, затем вытер пот и уставился на посетителя как на некую диковину. Что выражал этот взгляд – Хренов не понял, ясно было одно: ювелир был явно не в себе.

– Так сколько, хотя бы примерно, стоит кольцо и этот перстень? – возвращаясь к цели визита, спросил Хренов.

– Этот перстень? – повторил ювелир, накапывая в стаканчик из темной склянки какую-то жидкость. По лавке поплыла волна запаха полыни и валерьянки. – Этот перстень? А сколько, по-вашему, стоит Смерть? Таки столько же стоит этот перстень! – Ювелир выпил снадобье, закашлялся, замахал руками и сдавленно запричитал: – Уберите, уберите его! Уберите этот дьявольский перстень, он приносит несчастье! Уходите! – Пораженный Хренов молча завернул кольцо и перстень в бумажку, спрятал кулечек в карман брюк и, не прощаясь, направился к двери. На выходе он обернулся и увидел застывшего над стойкой с отсутствующим взглядом нахохлившегося ювелира. «Старый, больной гриф», – подумал Хренов, закрыл за собой дверь лавки и шагнул в промозглую мартовскую темь. Осторожно вышагивая по скользким неровностям тротуаров темных московских переулков, Хренов соображал: – «Вот тебе и оценил золотишко! Хреново получилось с колечком и перстнем. Прямо хреновина какая-то. Болтать теперь будет Пиня, по всей Москве разнесет. Перстень Борджиа, перстень Борджиа! И вообще – кто он такой, этот Борджиа»?

В тот же вечер на клочке мятой оберточной бумаги химическим карандашом левой рукой криво, косо, но понятно, Хренов накатал донос: «Москва. НКВД. Кагда весь савецкий народ под нашим важдем таварищем Сталиным пятилеткой патеет и горбатица и не даедает и не дапивает и строет светлае будусчее ищо сидят по щелям как тараканы наши враги. Оне жыруют и жрут от пуза и плюют на нас и на вас. Сам я в Москве праездом из Ростова но такова аднаво врага встретил по случайности в самой сиридине нашей радимой сталицы в ювилирной лавке что на Арбате. Его завут Пиня. Фамилия ему Филькаштейн что ле. Он в Ростове ищо о восемнацатом годе скупал у буржуев и царских афицеров кольца, браслеты и брошки за атжуленые у прастых людей деньги. А оне энти буржуи и афицеры давали деньги Деникину а он собрал белую армию врагов. И выходит Пиня был пасобник белых и враг. А при савецкой власти Пиня из медных примусав плавил золото и папался. А атвертел ево от тюряги люди гаварили мужик по фамилии Блевалсман. Который сам враг народа. В энтом подписался Чесный Человек».

Хренов прочитал свое сочинение, скривился и плюнул прямо на писанину. Конверт с доносом утром следующего дня отвез на Киевский вокзал и бросил в почтовый ящик.

На обратном пути заехал в библиотеку, где и узнал, что род Борджиа дал миру и плеяду извращенцев и убийц, и двух Римских Пап: Каликста III и Александра VI и что этот славный род имеет древнюю испанскую ветвь. Что же это получается? Гранд был родственником Пап, а перстень принадлежал им, Папам? Ай, да перстенёк!

Возвращаясь в тряском трамвае из библиотеки домой, Родригес вспоминал прочитанное и думал: «А прапрапрабабушка Гранда – Лукреция Борджиа – она же дочь папы Александра VI – хороша, хороша! Вот так Лукреция! Как там было сказано: „Она Папе Александру и дочь, и невестка, и жена“. Как это? Ага! Ай, да Лукреция! Ай, да семейка!»

Две недели спустя Хренов заглянул в лавку. Колченогий в лавке был, а Пини в ней уже не было. На вопрос о местонахождении Пини колченогий труженик и продолжатель ювелирного дела вздохнул и сказал: – Где, где? Поди, уже в Караганде!

Гроза ушла на Москву. В саду сгущался вечерний сумрак.

Хренов очнулся от воспоминаний, вышел из-за стола и спрятал перстень в тайничок за шкафчиком. Извлек оттуда и повертел в руках небольшой тюбик со смертоносной таблеткой внутри, той самой, от доктора Смерть. Сохранил ее Родригес, сохранил, потому как не разбрасываются такими таблетками, нет не разбрасываются. Тюбик вернул на место.

Вспомнился ювелир и его слова о дьявольском перстне, приносящем несчастье. Да-а. А все же где он сейчас, этот Пиня?

Глава IV. Капкан

Начальник Следственной части НКВД, сидя за столом рассматривал стоящего перед ним навытяжку нового молодого сотрудника. Кадр был занесен в этот кабинет последней волной набора молодого пополнения. Ими – молодняком – приходилось латать в собственных рядах изрядные бреши, пробитые массовыми разоблачениями врагов народа в организации, призванной как раз бороться с этими самыми врагами народа. Минувшие 1938 и 1939 годы без всяких преувеличений были годами конторского самоистребления. Многие, очень многие закаленные революционными вихрями, прошедшие кровавые дороги Гражданской войны сотрудники, захлебываясь собственной кровью, заканчивали жизненный путь в подвалах родной Лубянки.

А молодое пополнение? Что о нем можно сказать? Сказать можно было многое. Однако с уверенностью можно было утверждать лишь то, что безупречное пролетарское происхождение и революционное классовое самосознание вовсе не гарантируют во всех случаях быстрого и качественного усвоения молодыми сотрудниками профессиональных навыков и знаний. Более того, не гарантируют и «чистоту их рук» и помыслов, и даже, казалось бы, естественного стремления к повышению уровня общей культуры. Выбить из некоторых молодых товарищей усвоенное ими на детском, инстинктивно – дворовом уровне убеждение в том, что высокая культура понятие непролетарское и отдает буржуазной отрыжкой, было задачей, как говорил вождь мирового пролетариата, архисложной. Правда, говорить о всех этих малоприятных, так сказать побочно-классовых эффектах, в конторе было не принято.

Настроение у начальника было скверное. Дело в том, что сегодня во время обеденного перерыва в столовской очереди – из демократических убеждений он всегда обедал в общей столовой, а не в «генеральском» зале, который немедленно образовался с введением в армии этих званий, – он услышал за спиной чей-то разговор шепотком. Вне всяких сомнений разговор шел о нем самом. – Вон, вон, смотри, – вещал шептун, -смотри, последний из могикан. – Каких еще могикан? – тоже шепотом вопрошал другой. – Да неважно, – отвечал первый, – в общем, так стариков называют. Оставшихся. Поговаривают, что как только этот, из могикан, научит нас как надо допрашивать и вправлять мозги подследственным, правильно составлять протоколы и другие всякие нужные бумажки, его тоже …… того. – Второй шепотом сдавленно осадил болтуна: – Да заткнись ты, трепло. А то тебя самого…. того.

Понятное дело, обед был испорчен.

Начальник подавил в себе раздражение от неприятных воспоминаний и попытался придать своему взгляду оттенок благожелательности. Он, разумеется, помнил анкетные данные стоящего перед ним нового сотрудника, но все же спросил: – Что у нас с образованием, товарищ лейтенант Путилин Сергей Иванович? – И услышал четкий ответ: – Образование восемь классов средней школы, вечерний индустриальный техникум при ЗИЛе и полугодичные курсы НКВД. – Хорошо, хорошо, – начальник закончил внешний осмотр и перешел к мысленным выводам: – «Так, так. Хороший рост и скроен ладно, худощав, жилист и, значит, силен и вынослив. Так. А что внутри? Что в этих карих глазах? Хм, пожалуй, неплохо. В глазах не только революционная преданность и рвение, готовность выполнить любой приказ и передушить всех классовых врагов мозолистыми руками, но, похоже, есть и самость – осознание собственного „Я“, и скрытое любопытство или, возможно это будет точнее, любознательность. И, судя по всему, этот парень имеет внутренний стержень, некую внутреннюю основу. Ну, что ж, посмотрим». И вслух: – Возьмите, лейтенант, эти материалы, – рука начальника подтолкнула в сторону Путилина тонкую серую папку с карандашной надписью: «Первичные материалы Бурова В. С.» – ознакомьтесь с ними и, – начальник бросил взгляд на массивные напольные часы в углу кабинета, – даю вам сутки. Завтра в семнадцать часов доложите ваши соображения по этим материалам. Вам все ясно? Выполняйте.