Анатолий Самсонов – Знак креста (страница 8)

– Ладно. Всё! Бывай! – Силин прощально махнул рукой и пропал за дверью. Его быстрые шаги гулко прозвучали на веранде, хлопнула дверь, в саду качнулась и осыпалась снегом яблоневая ветка, скрипящие на снегу шаги удалились в темноту. Хозяин закрыл дверь веранды и вернулся в дом, соображая: «А ведь он, Иван, ни разу не повернулся ко мне спиной. Значит, он допускал мысль, что я могу его грохнуть здесь из-за этого проклятого золота. А ведь я мог! Золото, золото!»

Очередной удар грома заставил хозяина дачи вздрогнуть и вернуться из морозного декабря 39-го года в май сорокового с застрявшими в голове словами: «Золото, золото!» – И как продолжение: – «А зачем мне это золото? Ни богу свечка, ни черту кочерга. Только головная боль от него. Эх! Впрочем, пусть полежит до лучших времен. Может доченькам Люсеньке и Любушке будет в радость. Доченьки, доченьки! В каком мире вы будете жить? Не приведи Господь, если в таком же, как нынешний наш советский рай.

А золотые слитки на «Кудыкиной Горе»? – вдруг вспомнил хозяин дачи и подумал: «Для хитрого Ивана Силина это золотишко может стать в случае чего спасательным кругом. Ну, как же? Шестьдесят пять килограммов золота – не шутка! А для меня это золото может стать гирей, тянущей ко дну. Ведь никто не поверит, что человек, участвовавший в похищении золота, не знает куда его заныкали. Логика простая: – конечно, знает, но скрывает, сволочь!» – Хренов – Родригес еще раз тяжело вздохнул и бездумно подбросил на ладони перстень. И вновь перед глазами на мгновенье на фоне полыхающего огня возникло видение – старая пожелтевшая от времени фотография с лицами Пушкарева, Бурова и чуть в стороне Гранда. – Что за чертовщина? Почему эти трое каждый раз лезут в глаза, когда я беру в руки перстень? —спросил себя Хренов и, разумеется, не найдя ответа на этот мудрёный вопрос, снова скатился в воспоминания. Он вспомнил, как, несмотря на предупреждения Ивана Силина, он все же сделал вылазку и предпринял попытку хотя бы приблизительно оценить размер своего богатства. Это было чуть более месяца тому назад – в марте.

И было так. Вот он – Фока Хренов – идет, скользя и чертыхаясь, по мартовской, начавшей к вечеру подмерзать слякоти, к ювелирной лавке в одном из арбатских переулков. Находит заведение и затем, отойдя подальше, долго стоит, наблюдая за входом, чтобы убедиться, что в лавке никого кроме ее хозяина и его помощника – молодого колченогого парня – нет. И как назло приходится все время поправлять на голове взятую из оперативного реквизита черную не первой свежести шапку ушанку, которая по причине большеватого размера все время норовит съехать на нос и столкнуть с него бутафорские очки в массивной оправе с круглыми толстыми простыми стеклами. А в довершение всего взятые из того же филерского реквизита усы все время лезут волоснёй в рот, отчего верхнюю губу свербит так, что хочется сорвать проклятые усы к чёртовой матери, бросить в замерзающую слякоть и затоптать.

Приходилось терпеть.

Выбор лавки был не случаен. Пришлось слегка пошерстить московских ювелиров, порыться в архивах и осторожно порасспросить некоторых старых и надежных знакомых, чтобы сделать выбор. Выяснилось, что хозяин именно этой лавки на Арбате – Пиня Флекенштейн – в бытность свою житель города Ростова – в конце двадцатых годов задерживался ОГПУ за махинации с золотом. Пиня, как было установлено тогда в ходе расследования, золото мошеннически бадяжил – добавлял в расплав медь и цинк, – а на изделиях из этого бадяжного золота: на колечках, колье и браслетах, ловко и с филигранной точностью ставил фальшивые пробы. В благословенные времена НЭПа на этой алхимии Пиня сумел сколотить неплохое состояние. Сколотить-то сколотил, но сделал ошибку, которая и до него, и после него, подводила под монастырь многих умных, ловких и предприимчивых, но не очень законопослушных граждан. Он упустил момент, когда еще можно было втихую и незаметно сойти со сцены и бесследно раствориться в бескрайних просторах страны, разумеется, прихватив с собой всё нажитое столь тяжким трудом. По-простому говоря, Пиня упустил момент, когда еще можно было соскочить и смыться. То ли чуйка подвела, то ли жадность фраера сгубила. И что самое непонятное и обидное, Пиня как сверхчувствительный социально – политический барометр улавливал новые веяния в обществе, но не придал им должного значения, упустил момент и угодил – таки под каток ликвидации в стране последствий НЭПа. Это был 1928 год. Тюрьмы Пиня, однако, избежал. Спас его и можно сказать в последний момент сдёрнул с тюремных нар корпусной комиссар Абрам Блекассман – старый знакомец Пини еще со времен Гражданской войны. Узнав об аресте ювелира, Блекассман заявился к следователю и, выпячивая грудь в орденах, показал, что в 1918 году его – раненого красного комиссара – старого большевика, соратника самого товарища Дзержинского – этот самый Пиня Флекенштейн увел из-под носа белогвардейской контрразведки и две недели укрывал и выхаживал в своем доме в Ростове. В общем, спас, рискуя собственной жизнью.

Вот так через десять лет – в 1928 году – Блекассман вернул должок и спас Пиню, проявив большевистское упорство, задействовав свои обширные связи в верхах и запустив весомый для следствия классовый аргумент. Дескать, да – Пиня бадяжил золото, – но только выполняя заказы нэпманов и других социально-чуждых элементов, не пятная себя обманом трудового народа – пролетариев и крестьян. Тогда же, добившись освобождения подзащитного, Блекассман помог счастливчику Пине перебраться в Москву.

Ровно через десять лет – в 1938 году – прямо какая-то магия цифр – сам легендарный комиссар и чекист Блекассман загремел в подвалы родной Лубянки и в ускоренном процессуальном порядке, за который он так ратовал, получил свою пулю.

И пришли к нему, и сказали: – Встань и иди. – Идти пришлось в расстрельную камеру. И спасти его было некому. Вот так.

На улице быстро темнело и холодало. Хренов решился, пересек улицу и зашел в лавку. Колченогий напарник Пини, на ходу застегивая пальто, прихрамывая, обошел посетителя, и со словами: – Дядь Пинь, я ушел, – покинул лавку. Родригес кашлянул и направился к стойке, за которой на высоком стуле восседал хозяин. Низко склонившись над стойкой, он в свете настольной лампы рассматривал в окуляр какой-то предмет. Фиксирующий резиновый ремешок окуляра охватывал голову точно по границе лысины. Пигментные пятна разной величины как звезды на небосводе украшали лысину замысловатым астрономическим рисунком схожим с созвездием Большой Медведицы. На висках и за ушами из-под окулярного ремешка выбивались неопрятные с проседью то ли пейсы, то ли просто патлы. При приближении посетителя хозяин лавки поднял голову, убрал под столешницу рассматриваемый предмет, заученным движением руки сдвинул окуляр с глаза на лоб и спросил: – Что вам угодно? – Большие светлые навыкате глаза ювелира уставились на посетителя. Внушительных размеров нос висел над толстой верхней губой, узкая нижняя губа запала под ней, подчеркивая сильно скошенный назад подбородок. – «Постарел, постарел Пиня. Ему чуть больше пятидесяти, а смотрится он глубоким стариком, – пришел к выводу Хренов, мысленно сравнивая оригинал с фотографией в архивном деле, – на грифа стал похож».

– Я прошу вас оценить две вещи, – «простуженным» низким голосом вежливо произнес Хренов, покашливая и торопливо доставая из кармана брюк небольшой бумажный кулечек.

– Вы хотите – таки продать? – еще не видя, что именно содержится в кулечке, тут же поинтересовался лавочник.

– Возможно, – уклончиво ответил посетитель, разворачивая на поверхности стойки комочек бумаги. – Вот, посмотрите. – На мятом клочке бумаги лежало кольцо с крупным прозрачным камнем, играющим всеми цветами радуги и блеклый, и невзрачный в сравнении с ним перстень. Тот самый – семейства дель Борхо – Гранда.

Перстень Хренов выбрал по наитию. С кольцом дело обстояло иначе. Оно, по мнению владельца, было самым красивым в его испанском наборе, и это определило выбор. Сверив кольцо с сохраненной описью, Хренов узнал, к своему удивлению, что кольцо тоже принадлежало семейству Гранда.

Вопреки ожиданиям клиента, ювелир сразу взял в руки перстень, приладил к глазу окуляр, поправил лампу и стал внимательно рассматривать его, медленно поворачивая под разными углами к свету. Хренов кашлянул и мягко, но с легким нажимом сказал: – Я хотел бы попросить вас начать с кольца. – Хорошо, с кольца таки с кольца, – согласился ювелир, положил перстень на стойку, поднес кольцо к окуляру, быстро осмотрел его и бесцветным голосом определил: – Изделие произведено в Испании, мастер Рамирес – придворный ювелир короля Филиппа II, вот под корзинкой клеймо. Так, золото. Золото двадцать два карата. Камень бриллиант. Примерно четыре карата. Попозже скажу точно. – С этими словами ювелир вернул кольцо на мятую бумажку и снова взялся за перстень, рассматривая его и что-то бормоча себе под нос. Посетитель тихо почти вплотную приблизился к стойке, чуть наклонился и обратился в слух. – Так, так, – услышал Хренов, – золото белое высокопробное. Так, так. Печатка. Желтый камень, что за камень такой? Очевидно-таки, гелиодор, да, гелиодор. Так себе камень. А крест на нём? Крест – это похоже, похоже… э… черный … – и не договорил, быстро поднял голову и пристально, и оценивающе оглядел левым невооруженным глазом клиента и снова склонился над перстнем. Хренов увидел выступившие на покрасневшем лбу и лысине наклоненной головы мелкие бисеринки пота.