Анатолий Самохлеб – Дети войны. Страшная сказка. Невыдуманная повесть о детстве и войне от узника нацистских лагерей (страница 3)

– Облава! Облава! – кричали вокруг.

Словно страшный водоворот закружил людей, они пытались найти пути спасения, не находили, предпринимали новые попытки, но, уверившись в невозможности вырваться из этого водоворота, постепенно затихали, вливаясь в один из двух потоков – один в сторону Бурсацкого спуска, другой, параллельный, в сторону спуска Халтурина. Вокруг стояли немцы с автоматами, некоторые держали на поводках страшных собак-овчарок. А среди этих двух потоков, подгоняя людей прикладами винтовок, бегали полицаи – наши, русские и украинцы, работающие на немцев.

Недалеко от нас шла женщина. Мне показалось, что она слепая. Ее немигающие глаза были устремлены куда-то вперед и вверх. Периодически она вздымала руки вверх и начинала кого-то звать.

– Света! Света! Света! – Не получив отклика, она замолкала на некоторое время, а потом все повторялось сначала.

К ней подбежал полицай, встряхнул ее за плечи и закричал:

– Заткнись, сука!

И начал ругаться, подталкивать женщину винтовкой. Видно, он слишком сильно ее толкнул: она споткнулась о булыжную мостовую и упала лицом вниз. Идущие сзади невольно стали останавливаться, чтобы не наступить на несчастную, какой-то мужчина и моя бабушка попытались ее поднять, но внезапно появившийся второй полицай оттолкнул их, схватил женщину за волосы и поднял на ноги. Она вдруг страшно закричала, вырвалась из рук своих мучителей и, расталкивая людей, стала пробираться назад и снова звать Свету. Люди пытались уступить ей дорогу, но это было практически невозможно: задние напирали на передних, перед ней колыхалась живая стена.

– Света! Света! Све… – Крик оборвался вместе с выстрелом. Полицай выстрелил женщине в голову, и она упала на крохотный пятачок земли, образовавшийся вокруг нее. И снова раздался крик. Но кричала не одинокая женщина, кричали все. Обезумевшая толпа бросилась бежать во все стороны, но, натыкаясь на автоматчиков, снова вливалась в поток, бегущий вперед. Какой-то немец, а может, несколько немцев начали стрелять поверх голов. Люди решили, что их начали расстреливать. Толпа побежала еще быстрее, и протяжный, словно стон, крик не прекращался еще долго. Мы с бабушкой тоже бежали, тоже кричали, силы наши были на исходе, казалось, еще немного, и мы упадем на мостовую, а полицай спокойно прострелит нам головы.

Перед подъемом на высокий спуск Халтурина движение замедлилось, постепенно замолкли крики, вскоре мы вышли на площадь Тевелева и остановились напротив Дворца пионеров. Дом был оцеплен эсесовцами, у некоторых из них, туго натягивая поводки, рвались из ошейников овчарки. Собаки злобно рычали. Рычало все. Рычали булыжники под ногами, рычали черные мундиры, рычали дома, рычало небо, которое вдруг заволокло черными, рычащими тучами. И только люди, словно придавленные этим злобным рычанием, стояли тихо, не шевелясь, ожидая чего-то страшного, доселе невиданного.

Вдруг на какое-то мгновение над площадью повисла тишина. Это было настолько неожиданно, что молодая женщина вскрикнула и тут же зажала рот обеими руками. На балконах появились солдаты и полицаи. Они деловито привязали к перилам веревки, а свободные их концы протянули в глубину комнаты. На крайний слева балкон вышли несколько офицеров и двое в штатском. Один из них, высокий, худой, в шляпе, подошел к перилам и прокричал, что сейчас будет говорить комендант города.

Комендант говорил короткими, чеканящими фразами, а переводчик, подражая ему, обрушивал слова коменданта на толпу внизу уже на русском языке. До меня не сразу дошел смысл сказанного, но, когда вновь вскрикнула женщина, стоящая рядом, когда вся площадь вдруг как будто бы застонала, а моя бабушка прижала меня к себе, я понял, что сейчас произойдет что-то страшное. И это страшное произошло. На балконы вывели трех человек со связанными за спиной руками и петлями на шеях: двух пожилых мужчин и женщину средних лет. Комендант снова что-то прокричал, переводчик тут же сообщил, что это большевики и назвал их фамилии. Нет. Не так. Сначала он назвал одну фамилию. Мужчину, что стоял справа, приподняли двое полицаев, усадили на перила и тут же столкнули вниз. Мужчина повис на веревке, дернулся несколько раз и затих.

Я настолько был оглушен происшедшим, что пришел в себя только тогда, когда увидел, что рядом с мужчиной уже дергается, словно пытаясь вырваться из петли, женщина. А потом настала очередь второго мужчины, он пытался что-то крикнуть, но зловещая петля захлестнула горло, и до нас донесся только хрип. А на балконы вывели еще троих мучеников. Одного объявили большевиком и комиссаром, а двух совсем еще молоденьких девочек – комсомолками, которые прятали этого комиссара. Девочки плакали, жались друг к другу. Когда комиссара и девушек усаживали на перила, одна из них закричала:

– Мама! Мамочка моя! Прости меня! – Больше она ничего не успела сказать и повисла рядом с человеком, которого хотела спасти. Как и что происходило со второй девочкой, я не видел. Бабушка схватила меня за плечи, развернула и прижала к себе. Я уже ничего не видел. Я слышал только стон стоящих рядом людей и страшный крик какой-то женщины.

– Люся! Люся! – Убитая горем мать звала свою кровиночку-дочь, удавленную только что безжалостной петлей.

Еще не до конца понимая, что происходит с человеком, когда на его шее затягивается петля, я сильно сдавил себе горло пальцами и начал считать. Закашлялся, из глаз потекли слезы. Я понял. Так, во всяком случае, мне казалось. Я снова увидел мальчика, лежащего в гробу, его бездыханного дедушку рядом. Потом вместо мальчика в гробу лежал уже я, а рядом со мной – мой любимый дедушка. Появились еще гробы. В них лежали и мама, и папа, и бабушка, и совсем маленький двоюродный брат. И еще гробы, и еще кого-то вешали, и кто-то рыдал, и стонала толпа, рычали собаки, а над головами раздавались автоматные очереди.

«Бог, почему Ты разрешаешь убивать? Почему убивают? Как можно убить?» – Эти или подобные вопросы я мысленно задавал себе, их шептали мои губы, но ответа я не получил. Бог молчал.

V

Потом мы молча шли домой. Навстречу выбежали мама и дед. Дед подхватил меня на руки, прижал к себе крепко и так нес до самого дома. Потом меня все вместе раздевали и укладывали в постель, а я безучастно наблюдал за этим и не мог понять: мне это кажется или происходит в действительности. Потом меня кто-то начал душить, я пытался крикнуть, но не сумел и провалился в бездну.

Очнулся я через девять дней и попросил есть. Бабушка принесла мне горячий чай с мятой и сахарином и большой черный сухарь. Я окунал сухарь в сладкую воду и с удовольствием ел. Мамочка сидела со мной рядом на постели, а дед наклонился надо мною и тихо сказал:

– Будем жить, внук. Долго будем жить. Ты у нас победитель.

Я ничего не понял из его слов, но было очень приятно вдыхать запах дедовой махорки и чувствовать щекотание его усов. Я снова уснул.

Через пару дней я встал с постели и подошел к окну. За окном плотным слоем лежал снег. Дворники под руководством полицаев расчищали тротуары и дорогу. У Художественного института разгуливал часовой. Тот самый, который популярно объяснил мне, что такое комендантский час. Казалось, много лет прошло с того дня, а еще не минул и месяц с начала оккупации. Сейчас поверх шинели часового был надет кожух, а поверх кожуха – черная накидка, на сапоги напялены еще одни сапоги, из соломы, а на каску повязан женский платок. Чтобы согреться, часовой разводил руки в стороны, а потом резко опускал их, похлопывая себя по ляжкам. Черная накидка сильно напоминала крылья, эти крылья хлопали все сильнее, соломенные ноги пританцовывали. Очень скоро этот часовой получил прозвище Галка.

В доме было тихо. Только скрежет лопат о лед да редкие окрики полицаев за окном нарушали тишину. Я вышел из комнаты, прошел через коридор и открыл дверь в комнату деда. Он так же, как я минуту назад, смотрел в окно. Повернулся, подошел ко мне и сказал:

– Дома только мы с тобой и Валерий. Спит пока. Все ушли на менку. Чуть свет ушли. Обещали через два дня вернуться.

Уловив в моих глазах вопрос, объяснил:

– В доме пусто. Есть нечего. Нам с тобой оставлено три сухаря и несколько ложек отрубей для Валерия. (Дед почему-то всегда называл своего младшего внука полным именем.) Будем заваривать, заворачивать в тряпочку и давать вместо соски. Менка… – тут дед замялся, подыскивая слова для понятного объяснения: – это когда в своем доме берут вещи, одежду, ценности всякие и несут все это в деревню. Там тебе дают хлеб, сало, картофель, муку, а все, что ты принес, забирают себе. Вот тебе и менка, обмен то есть.

Дед соорудил гигантских размеров самокрутку, сунул в печку лучину, закурил, мгновенно окутав дымом себя, меня и всю комнату. В соседней комнате заорал мой двоюродный брат. Я побежал к нему, поменял пеленку, завернул его в одеяло и стал носить по комнате, пытаясь вспомнить слова какой-нибудь колыбельной. Но слова не лезли в голову, я начал придумывать свои собственные и рассказал ему и о менке, и о немцах, и о том, что скоро ему принесут молочка, что все будет хорошо, при условии, что он не будет плакать. На какие-то мгновения брат замолкал, словно внимая моим обещаниям, а потом снова начинал реветь с удвоенной силой.