Анатолий Самохлеб – Дети войны. Страшная сказка. Невыдуманная повесть о детстве и войне от узника нацистских лагерей (страница 4)

Прибежал дед. Он уже заварил отруби и сейчас пытался уложить их в марлевую тряпочку. Когда ему это удалось и он поднес «соску» к орущему от голода внуку, я понял, что это сооружение никак не соответствует маленькому ротику. Дед тоже это понял, кинулся переделывать, руки его тряслись от волнения, много каши упало на стол, но наконец многострадальная «соска» была всунута в плачущий рот. Валерик затих. Дед облегченно вздохнул, но не тут-то было. Соска была вытолкнута изо рта, и ребенок заорал с таким неистовством, что наверняка было слышно на улице. Дед бросился к столу, набрал в ложку немного каши и попробовал. Лицо его искривилось, а рот прохрипел:

– Да разве такое можно есть?

Валерик орал все сильнее. Я чувствовал, что теряю силы, держа впереди себя огромный орущий кулек. Дед взял его у меня и начал быстро ходить по комнате.

– Придумай что-нибудь. Он ведь кушать хочет.

Я тоже попробовал кашу. Противно. И тут я вспомнил, где хранится у Бусеньки – так мы все называли бабушку – сахарин. Сбегал на кухню. Растворил четверть таблеточки в стакане с теплой водой. Собрал всю кашу в кастрюльку, добавил туда сладкой водички, размешал. Попробовал. Снова сбегал на кухню за солью. Посолил кашку, попробовал, соорудил соску. Осторожно сунул ее в орущий рот. Крик прекратился. Наступила тишина, которую не нарушали ни дедово хрипловатое дыхание, ни причмокивание насыщающегося ребенка. Скоро он уснул.

Но день только начинался. И забыв о себе, мы с Дедиком юлой крутились вокруг крохотки день и ночь, и снова день и ночь, и еще полдня. Он съел и отруби, и сухари, которые дед превратил в муку и залил ее сладенькой водичкой.

…А потом впервые за много дней я вышел из дома и отправился в конец Каплуновского переулка. В четырехэтажном доме через дорогу от Техноложки, как все тогда называли теперешний Политехнический институт, расквартировалась воинская часть. Еду им привозили откуда-то в специальных баках-печках и термосах. Немцы выходили из дома с котелками, наполняли их и возвращались в дом. А те из них, кто возился с колесными тракторами, стоящими во дворе, ели здесь же, в своих тракторах или рядом. Я стоял невдалеке от баков-печек и наблюдал. Никто меня не гнал, никто не обращал на меня внимания. Запахи еды, исходящие из баков и котелков, наполняли рот слюной, желудок сводило судорогой, кружилась голова, но я не находил в себе сил уйти от этих запахов и возможности хотя бы смотреть на еду. Наконец раздача прекратилась. Никто больше не подходил к кухне на колесах, и только вкусные запахи еще продолжали витать в холодном воздухе. Я нерешительно повернулся: надо было возвращаться домой. Но вдруг немец, повар, как я его называл про себя, поманил меня и что-то крикнул. Я осторожно стал приближаться к нему, но, увидев, что он улыбается, осмелел и подошел совсем близко. Все так же улыбаясь, немец осмотрел меня внимательно, взял меня за руки и сложил мои ладони ковшиком, сказав при этом какие-то непонятные слова. Затем он набрал ложку какой-то еды из котла, перелил часть в мои руки и снова что-то сказал. Вот здесь я все понял. Запах еды, что находилась у меня в руках, сказал больше слов. Я уткнулся лицом в теплое месиво и мгновенно его проглотил. Не разжимая ладоней, я снова протянул их немцу, он снова наполнил их, и я снова жадно, не прожевывая, глотал эту густую еду, не разбираясь и не задумываясь, из чего она сварена, что я глотаю. Было вкусно и почему-то нестерпимо жарко. Когда я насытился, опустил руки и посмотрел на немца, он расхохотался, показывая на мое лицо. Я тронул лицо рукой и понял причину его смеха – все лицо мое было измазано в супе. Кое-как обтеревшись руками, я облизал их и сказал: «Спасибо». Немец снова рассмеялся и несколько раз повторил одно слово: «Данке». Я понял и повторил вслед за ним: «Данке», – и, вспомнив что-то важное, снова сложил ладони ковшиком и попросил:

– Дедик дома, голодный.

Что немец понял из этих слов, мне неизвестно. Но, выбрав из своей большой ложки гущу, он переложил ее мне в руки. Потом достал кусок хлеба и, не обнаружив на моем пальтишке ни одного кармана, сунул этот хлеб мне в рот.

– Мутер, мутер, мамка, – сказал немец, развернул меня и подтолкнул в спину.

Медленно, боясь потерять и крохотку своего богатства, шел я по нашему переулку, по ступенькам поднялся к нашей двери, повернулся к ней спиной и долго стучал ногой, обутой в валенки. Дед открыл дверь и замер на секунду. Я пытался что-то сказать, не разжимая зубов, но выдавил из себя что-то похожее на стон. Дед аккуратно вынул хлеб изо рта, а я, протягивая ему руки, радостно заорал:

– Я тебе кушать принес!

Дед все понял. Здесь же, на крыльце, он опустился передо мною на колени и тихо спросил:

– А ты ел?

В нескольких словах я рассказал ему обо всем, что произошло, добавив, что я теперь всегда буду ходить к этому немцу. И вдруг я увидел, что мой дед плачет. Мой любимый, мой сильный дед плачет! Это так потрясло меня, что и я расплакался и, плача, начал кормить деда с рук принесенной едой. Дед аккуратно брал ее губами, жевал, глотал, а слезы лились по его лицу, превращаясь на подбородке в тоненькие льдинки. Поев, дед обнял меня, прижал к себе…

Я не знаю, сколько времени мы оставались на крыльце. Секунды, минуты? Но за это время что-то важное произошло в нашей жизни. Мы словно поняли, что впереди у нас трудная дорога выживания, на этой дороге нас поджидают и голод, и холод, и унижения, и возможность погибнуть. Начался снегопад. Крупные хлопья падали нам на головы и плечи, словно пытаясь согреть и оградить от комендантского часа, от выстрелов, казней, постоянного чувства голода и страха, от часового Галки и ему подобных, от всех тех бед, что принесло с собой доселе неизвестное мне слово «оккупация».

VI

Чтобы не возвращаться более к теме, которую назову «хождением за едой», то есть менкой, я, забегая вперед, расскажу только один эпизод, который, на мой взгляд, характеризует все эти хождения наиболее точно.

Зимой на менку несколько раз ходили мама, бабушка и тетя Женя. Один раз с ними ходила и сестра, эти два дня я уже описал, но больше ее брать не стали – она отставала от взрослых на дальних дорогах, да и нас с дедом решили немного освободить от обихаживания Валерика. Необходимо заметить, что присутствие ребенка на менке в какой-то степени помогало найти крупицу сострадания в сердцах недавних колхозников – небогатых, но в отличие от горожан не голодных. Люди жили на земле, земля их кормила, земля научила их быть бережливыми и запасливыми. Городских они всегда недолюбливали, считая их виновниками коллективизации, плюс еще исконная крестьянская прижимистость. Много всего случалось во время этого унизительного торга, больше похожего на попрошайничество. Например, за золотые дедовы часы с цепочкой давали килограмма три пшеничного зерна и несколько луковиц. Попросишь больше – гонят прочь. А увидев девочку, ребенка, могли всех и в дом пригласить, и чаем напоить, а ребенку молочка налить стаканчик да хлебушка кусочек дать. Разные крестьяне были. Одни могли и собаку с цепи спустить или полицая позвать. А тот заберет все, что принесли с собою из дома, да спасибо, если не изобьет, и вернешься домой весь обмороженный, с пустыми руками. Но встречались и такие, кто, увидев бредущих по сельской улице людей, сами дверь отворяли, в дом приглашали, кормили, чем Бог послал, спать укладывали. А наутро снова кормили и чего-нибудь в сумку совали, ничего не беря взамен. Встречались добрые люди. Всякие встречались.

Но я отвлекся. Хотел рассказать только один эпизод, а получился целый абзац. Будем считать его вступлением к основной части.

В конце лета сорок второго года моя тетя решила предпринять вместе с дочерью дальнее путешествие в южные края.

И не просто собралась на менку, ставшую уже привычной, а решила перезимовать в теплых краях, где, по слухам, и прокормиться легче, и работу какую-нибудь можно найти, и вроде бы немец не так лютует. Откуда взялась такая информация, не знаю. Много самых невероятных слухов ходило среди измученных голодом и холодом людей, особенно много их появилось в преддверии осени. Какими будут осень и зима, какие беды придут вместе с дождями, ветрами, снегом и зимней стужей? Вот и чудились людям если не кисельные берега и молочные реки, то хотя бы какое-нибудь тепло, хоть немного душевного покоя да кусок хлеба в день, водичкой запитый. Память глубоко спрятала в свои тайные закрома воспоминания о всяких вкусностях, деликатесах и просто нормальной еде. Разве что приснится иной раз заварное пирожное, так потом целый день так сосет под ложечкой, что только злишься на свой сон, как будто сны в чем-то виноваты.

Вот так размечталась моя тетя, и никакие уговоры, никакие увещевания на нее не действовали. Характерец тот еще был – если что решила, то так сему и быть, спорить и доказывать что-либо – бессмысленно. С превеликим трудом уговорили ее не брать с собой сына. Куда одиннадцатимесячного ребенка тащить? В какую неизвестность? У нас останется, устроишься – заберешь. Собралась она с дочкой, взяли они с собой одежду на зиму, еды немного, а когда по обычаю присели на дорожку и затихли, мама молча отдала золотую цепочку, что ей дед подарил на двадцатилетие, а бабушка – два обручальных колечка, свое и дедово, три серебряные столовые ложки и такую же стопочку. На обмен. Больше никаких ценностей в доме уже не осталось. Посидели минуту по обычаю, и ушли наши путешественники. Ушли молча, без слез и напутствий, ушли в неизвестность.