Анатолий Самохлеб – Дети войны. Страшная сказка. Невыдуманная повесть о детстве и войне от узника нацистских лагерей (страница 2)

Что-то застучало над нами, на головы посыпались пыль и маленькие камешки, и тут же гул самолета стал отдаляться. Я поднял голову и видел, как он становился все меньше и меньше, а потом превратился в маленькую точку и растворился в лучах солнца.

– Господь хранит нас. Слава Тебе, Господи!

Впервые в жизни услышав такие слова, я удивленно смотрел на мою бабушку. И тут она показала мне следы от пуль на постаменте, как раз над тем местом, где мы лежали минуту назад.

– Сохранил нас Господь, – повторила бабушка. – И Тарас Григорьевич помог Ему. – И она показала рукой на памятник.

Эти пулевые «ранения» можно увидеть на памятнике и сегодня.

У меня тут же возникла масса вопросов к моей любимой бабушке, и, пока мы шли дальше, я всё спрашивал: кто такой Господь? Как он мог нас спасти, если его не было рядом? И как ему помогал Шевченко, если он не живой, а памятник? Почему? Зачем? Как?.. Бабушка пыталась доходчиво и просто ответить на все вопросы, мне было интересно ее слушать, но все равно многого я не понимал.

На Благовещенском базаре мы задержались. Бабушка разговорилась с какой-то старой цыганкой, они о чем-то заспорили. Вдруг цыганка схватила меня за руку, долго рассматривала ладонь, а потом что-то вложила в нее, сжав мои пальчики в кулак. Так же долго она смотрела мне в глаза и что-то шептала, а я смотрел на нее, и своих глаз не отводил, и ладонь не разжимал. Цыганка вдруг прижала меня к себе, поцеловала и, легонько оттолкнув, сказала:

– С характером растет мужичок. Пусть Господь хранит его. – И перекрестила меня. Бабушка стала совать цыганке чайную серебряную ложечку, но та отказалась взять.

– Корми своего внука, видишь, какой худой. Идите с Богом. – Бабушка молча поклонилась цыганке, и мы пошли дальше.

Отойдя несколько десятков метров, я разжал пальцы. На ладони лежал маленький оловянный крестик. Не понимая ничего, я молча протянул его бабушке. Она взяла и спрятала в карман.

– Не удивляйся, скоро все поймешь. Смотри, кто нас встречает!

Статная седая женщина в черном пальто уже издали радостно улыбалась нам. Я побежал навстречу и вскоре крепко держал за руку свою прабабушку, с удовольствием вдыхая запахи мяты и других, неведомых мне цветов и трав.

III

У прабабушки мы пробыли недолго. Она накормила нас вкуснейшей яичницей на сале, правда, без хлеба, напоила ароматным настоем из каких-то трав и цветов. Немцы еще не успели реквизировать всю живность, и в сарайчике рядом с домом мирно обитали пять курочек, две из которых были несушками. Я зашел в сарайчик. Куры тревожно закудахтали, захлопали крыльями. Я стоял тихо, просто смотрел, они быстро успокоились и только негромко переговаривались между собой. Может, жаловались на свою судьбу – не выпускает их бабушка во двор, боится – немцы заберут, и уже много дней держит взаперти. А может, чувствовали, что, как только я уйду из сарая, одной из них бабушка отрубит голову, наскоро ощиплет и сунет тушку нам в сумку. Добавит еще несколько яичек, кусок сала и большой пучок различных трав – вместо чая. Все эти продукты мы возьмем домой, а называются они гостинцами.

Перед тем как выйти из дома и тронуться в обратный путь, мои бабушки усадили меня на стул под иконой и начали рассказывать о Боге, который оберегает и защищает нас. Но для того чтобы Он простер благодать свою над кем-то (слов этих я не понял совершенно, но промолчал), необходимо креститься. Я вспомнил, как крестилась цыганка на базаре, и перекрестился. Бабушки засмеялись, поцеловали меня и торжественно сообщили мне, что сейчас мы пойдем в церковь и там я приму обряд крещения. Я снова ничего не понял и только поинтересовался, не будет ли мне больно, чем опять почему-то рассмешил моих бабушек.

Забегая вперед, должен заметить, что эти женщины вовсе не были религиозны. Прабабушка перестала ходить в церковь через сорок дней после похорон мужа, a с тех пор прошло уже сорок лет. Икон со стены не снимала, но и крестилась на них очень редко. Ну а дети ее, в том числе и моя бабушка, в церкви побывали разве что при крещении да при венчании. В сорок третьем прабабушкин дом сгорел. Из огня она вынесла только икону Казанской Божьей Матери. Эта икона перешла по наследству ко мне, и ценнее ее в моем доме нет ничего.

А сейчас мы медленно поднимаемся по деревянной лестнице на Лысую гору, в церковь Казанской Божьей Матери. Здесь в 1906 году были обвенчаны мои дедушка и бабушка. Икона была приобретена здесь же как память о венчании.

Поначалу мне показалось, что в церкви никого, кроме нас, нет. Тихо, и только потрескивали огоньки свечей, тускло освещая лики святых на стенах. Глаза быстро привыкли к полумраку, и тогда в глубине я увидел безмолвно стоящих людей. Чуть поодаль от них, спиной ко мне, на коленях застыли две женщины. Неведомая сила подвела меня к этим женщинам, а потом заставила остановиться и замереть, словно окаменев. Я увидел два гроба. В одном из них лежал седой мужчина, а в другом – мальчик, может быть, немногим старше меня. Руки мальчика и мужчины были сложены на груди, и в них вставлены горящие свечи. Я не мог отвести глаз от мальчика, хотелось плакать, кричать, бежать куда-нибудь, но я не мог раскрыть рта, ноги словно приросли к каменному полу, слез не было. В этот миг бабушки спохватились и оттащили меня в сторону.

Появился священник. Он начал ходить вокруг гробов, что-то петь или говорить нараспев, размахивая каким-то дымящимся сосудом. Возле нас оказалась незнакомая женщина, она наклонилась ко мне и быстро заговорила:

– Берегись немца, сынок, берегись и днем и ночью. Не щадит он ни стариков, ни детей малых. Мамку слушайся, по улицам не бегай, полицаев и немцев бойся, дома сиди. Вон Коленька выскочил на улицу, захотелось ему дружка повидать, что через дорогу живет, а уже комендантский час наступил. А патруль тут как тут. «Хальт!» – кричат. А кто его знает, что их хальт означает. Колька испугался и бежать. Звери эти стрельнули да прямо в голову и попали. Дед Колькин услышал выстрелы, увидел, что внука дома нет, выскочил за калитку, да и увидел внучка своего убитого. Подбежал к нему, а немцы, будь они прокляты, и по нему стрельнули.

Тут женщина стала быстро креститься и что-то шептать.

А нашептавшись, продолжила:

– Вот так и пролежали они рядышком до самого утра, как сейчас в гробах лежат. Царствие им небесное! Гробы им мой муж сделал. Забор разобрал и смастерил.

Она что-то еще шептала мне на ухо, но я уже ничего не слышал. Я смотрел на лежащего в гробу мальчика и явственно видел себя, а рядом с собой – своего любимого деда, моего Дедика. Священник прошел совсем близко от меня, размахивая дымящимся кадилом и что-то протяжно приговаривая. Я невольно вдохнул в себя этот дым, и то ли от него, то ли от огромного количества впечатлений, внезапно свалившихся на мою голову, медленно опустился на колени и тихо заплакал. Я еще не мог понять, что убить человека очень просто, что умирают и старики, и дети. Я видел себя и своего деда в гробах, как бы со стороны, и было мне нестерпимо жаль нас, и я заплакал еще сильнее. Я чувствовал, рядом со мной мои бабушки, но продолжал стоять на коленях и мысленно проговаривал слова, несколько минут назад произнесенные незнакомой тетей:

– Господи, спаси и помилуй, спаси и помилуй!

Я не понимал глубинного смысла этих слов, но повторял их, повторял…

Отпевание закончилось. Гробы по очереди вынесли из церкви, к бабушкам подошел священник. Он о чем-то переговорил с ними, поставил меня на ноги, погладил по голове, и я оказался на том самом месте, где минуту назад стояли гробы. Я ничего не могу рассказать об обряде крещения. Он прошел как бы мимо меня. Я видел, как нас с дедом несут к могиле, как плачут мама, папа, мои бабушки, мои тетя и сестра. Особенно явственно я увидел папу, которого давно не было с нами и по которому очень соскучился. Он смотрел на меня, губы его шевелились, но я ничего не слышал.

Очнулся я только тогда, когда священник, которого бабушки называли батюшкой, надел на меня крестик и попросил перекреститься. Я перекрестился, краем уха выслушал его напутствия и вышел из церкви. Вслед за мной вышли бабушки и священник. Мы попрощались и пошли к выходу из церковного двора. Выйдя на улицу, я оглянулся. Батюшка, освещенный лучами осеннего солнца, стоял на паперти и смотрел нам вслед.

На улице мы распрощались и с прабабушкой. Она прижала меня к себе, поцеловала в обе щеки и вдруг заплакала, повернулась и ушла, не оборачиваясь. Она словно предчувствовала, что жизнь распорядится таким образом, что следующая наша встреча произойдет уже после войны, в июле 1945 года. Мы будем жить все вместе, а весной пятьдесят первого, прожив на свете 90 лет, она тихо уйдет из жизни.

IV

Домой мы шли молча. Бабушка попыталась развеселить меня, стала рассказывать всякие истории из моего раннего детства, показала дом на Кузинской, в котором мы жили почти четыре года, но, наткнувшись на мое молчание и отсутствие всякого интереса к ее рассказам, замолчала.

Возле клуба железнодорожников нас остановил патруль, два немца и один полицай. Полицай вырвал у бабушки сумку и услужливо раскрыл ее перед немцами. Увидев содержимое – курицу, сало, яички, – немцы весело загоготали, один подошел к бабушке, потрепал ее по плечу – мамка карашо, – забрали наши гостинцы и ушли. Остались мы без подарков. Но ничего не обсуждали, молча шли к рынку и… попали в облаву. Я впервые услышал это слово и насторожился. До сих пор мои знакомства с новыми словами ничего хорошего мне не приносили.