Анатолий Полянский – Под свист пуль (страница 32)

Любовь их началась внезапно и вспыхнула, как фейерверк. В этом помог случай. Она пошла на оперу, где главную партию вела мать. Знаменитой солистке Квантарашвили тогда присвоили звание Народной артистки республики. Рядом с Тамарой в третьем ряду оказался сложенный, как Аполлон, парень (уж в анатомии она разбиралась). Синь его опушенных густыми ресницами глаз обожгла ее, как два раскаленных до бела кинжала. Темперамент у нее был материнский.

Чувства, вспыхнувшие внезапно, оказались серьезными. Они друг без друга и дня прожить не могли. Она была на четвертом курсе мединститута, когда они поженились. Агейченков ее буквально на руках носил; иначе как «моя повелительница» в интимные минуты не называл. Они были счастливы безмерно: и не день, а годы. Десять лет пролетело, как единый миг, обходя грозами их семейный уют. А потом… Когда она стала постарше и посуше, между ними начались нелады. Но как тут не огрубеть, когда видишь ежедневно столько крови и человеческих страданий? Каждую из трагедий ведь пропускаешь через себя, не можешь не пропустить, если только у тебя доброе сердце, и чужая боль зачастую становится твоею. Ты ее точно так, как пациент, ощущаешь. А может, и поболее. Потому что руки твои, пусть и в перчатках, но дотрагиваются до таких органов, которые простой люд разве что на картинках видит. А тут у тебя на ладони бьется человеческое сердце, трепещет живая печень или почка. И ты видишь, как из пораженных болезнью или ранением тканей вытекает густая, как патока, темно-красная кровь. Нельзя быть хирургом, не чувствуя этой боли. Но душой, хочешь ты или не хочешь, черствеешь. Надо работать, и ты запускаешь скальпель в самые потаенные места и режешь по живому, отделяешь человеческую ткань и выбрасываешь, как отмахивает ненужные куски ткани швея, кроя костюм или рубашку.

Вот с этого, или почти с этого момента, в семье у них начались нелады. Последние два года их совместной жизни были бесконечно длинными, словно растянутыми на далекое расстояние. Они тянулись слишком долго, будто резина, медленно наматываемая на барабан. Потому, наверное, что очень часто заполнялись взаимными упреками, скандалами, недомолвками и долгим сердитым молчанием, нависшим в воздухе в предгрозье. Он не хотел ее понимать. А может, и не мог. Говорил чуть ли не со слезами на глазах: куда подевалась моя нежная, тонко чувствующая повелительница, которую я так любил? Ей бы переубедить его, но только люди с годами меняются. Между ними все вроде оставалось по-прежнему, ничто не изменилось. Но это внешне, а внутренне… Не будешь же доказывать, что ты не ишак, — гордость не позволяет, вызывает протест. И вместо того, чтобы переубедить, она сама переходила в наступление. Ты, мол, хорош: целыми неделями пропадаешь невесть где, прикрываешься своей границей. Ты без нее и дня прожить не можешь, тоже мне любовницу нашел! Лучше бы уж завел реальную. А может, так оно уже и случилось?

Глупо, конечно, но это она потом поняла. Никакой любовницы у него не было и быть не могло. Агейченков — человек чести. Он никогда не позволяет себе никаких вольностей.

Долго так продолжаться не могло. И первой не выдержала она. Собрала чемодан, взяла за руку сынишку и ушла к маме. Агейченков потом прибегал, просил вернуться, умолял ее сменить гнев на милость, но в тот момент никакие уговоры не могли поколебать ее. Она была тверда, как скала. Сердце стало каменным, нечувствительным к боли…

Тамара поудобнее уселась на скамеечке в курилке, плотнее запахнула шинель — было все же прохладно, но уходить не хотелось. Просыпающиеся горы представляли собой потрясающую, поистине фантастическую картину. Вершины их побелели, а глубокие трещины в ледниках и узкие ущелья, наоборот, потемнели. Впечатление было такое, что на Главный Кавказский хребет накинули темную, крупную, ячеистую сеть и он выглядел эдакой громаднейшей, пойманной на крючок рыбой, лежащей на боку.

Она снова и снова возвращалась к тому, что с ней случилось. Все эти шесть лет, что она живет одна, показались ей никогда не кончающейся полярной ночью без единого просвета. Были, конечно, увлечения. Она сама пыталась их вызвать. И мужчины попадались неплохие. Но как же им было далеко до Агейченкова, обладающего незаурядным умом, твердым характером и удивительным чувством такта. Во всех стычках, что у них были, нападающей стороной оказывалась она. Он больше отмалчивался, а если и упрекал за что, то мягко, стараясь не задеть ее самолюбия. Другого, или хотя бы подобного ему, ей не встретилось. И она каждый раз разочаровывалась в новом поклоннике, сравнивая его с Агейченковым.

Все эти сорок теперь уже с лишним дней, проведенных в Итум-Калинском отряде, Тамара часто спрашивала себя: что ее сюда принесло? Ведь могла бы спокойненько отказаться. И все поняли бы ее. Да мало ли других горячих точек сейчас на земле! Так нет, настояла! Из себя выходила, когда начальство делало прозрачные намеки и предлагало другие варианты. А почему? Да потому, что ей безумно хотелось увидеть снова Агейченкова, понять, изменился ли он за эти долгие годы и осталось ли в нем хоть толика чувства к ней.

Вот уже скоро конец командировки, осталось всего несколько деньков. А что ей стало известно? Практически ничего. Даже толком не разу основательно не поговорили наедине. Вечно на людях, и он непременно спешащий. Забот по горло. Единственно, что она отметила, — Агейченков стал еще более замкнутым. По его невозмутимому, будто закаменелому лицу ни за что не угадать, какие страсти бушуют у него внутри и есть ли они вообще.

Встречи, разумеется, были, и разговоры тоже. Но исключительно деловые. Как лучше, скажем, обустроить раненых и больных солдат, какую проводить профилактику против простудных заболеваний. И ни слова о личном. О том, что ее тревожило больше всего. Агейченков ни единым намеком не дал своей бывшей жене понять, приятно ли ему ее пребывание в отряде или безразлично; хотел бы он, чтобы она осталась, или рад будет, если Тамара уедет. Вот почему и она держала себя так строго. Разговаривала с командиром отряда только официальным тоном, всем своим видом показывая, что о прошлом она уже не думает. Но в глубине души Тамара давно была готова вернуться к бывшему мужу, попробовать наладить семейную жизнь во второй раз. Возможно, что теперь, когда они прожили в разлуке и многое испытали порознь, все пойдет гораздо лучше. Но даже самой себе она не призналась бы в этом открыто. Такое признание было бы ниже ее достоинства. Представительница знатного княжеского рода Квантарашвили всегда была гордой. И должна оставаться такой, чего бы это ей ни стоило…

Сзади неожиданно подошел Даймагулов. Тамара даже не услышала его шагов. Походка у него была легкой, почти кошачьей, ни один камешек на усыпанной гравием дороге не задевали подошвы тяжелых солдатских ботинок, в которые он был обут. Когда инженер заговорил, она даже вздрогнула.

— Что так рано поднялись, Тамара Федоровна? — поздоровавшись, спросил он.

Она обернулась. Даймагулов был одет в легкий камуфляж. Ворот расстегнут, фуражка сбита на затылок. На губах обычная доброжелательная улыбка. Большие, с еле заметной раскосинкой темно-дымчатые глаза смотрели на нее с явным обожанием. На верхней, гладко выбритой губе, виднелись капельки пота. Видно, от быстрой ходьбы он возбужден.

— Восходом в горах любуюсь, — кивнула она на далекие вершины Главного Кавказского хребта. — Люблю наблюдать пробуждение дикой природы.

— Представьте, я тоже. Вырос среди гор, на Урале. Там примерно такая же картина, как и здесь. Только вершинки пониже будут.

— Значит, в этом наши вкусы совпадают, — заметила она.

— Может, не только в этом?

Вопрос имел явный подтекст. И Тамара сразу уловила его. Даймагулову наверняка давно хотелось спросить: не подходим ли мы друг для друга? Она знала, что он влюблен в нее еще с тех пор, как лежал в госпитале. Только высказать это прямо боится. Вот и ходит вокруг да около, как кот возле горшка с горячей кашей, не решаясь тронуть ее.

Пришедшее на ум сравнение заставило ее улыбнуться. Какая только чушь не придет в голову…

— Вы через три дня покидаете нас? — тихо спросил он, так и не дождавшись ответа на свой двусмысленный вопрос.

Тамара не знала, что ему сказать. Даймагулов нравился ей. Импозантный, крепкий и добрый мужчина. Не будь Агейченкова, она бы могла ответить ему взаимностью. Но… сердцу не прикажешь.

— Да, командировка наша заканчивается. — подтвердила она. — Вы точно определили: через трое суток.

— Уже даже меньше, — с грустинкой сказал он. — На целых шесть часов.

— Вижу, вы не только за днями, а и за часами моего пребывания тут следите, — засмеялась Тамара.

— А разве это запрещено?

— Нет, но зачем?

— И вы не догадываетесь? — пошел он напрямую. Терять ему, как считал Даймагулов, было уже нечего. Она, его богиня, уезжает из отряда. Он тоже покидает его через недельку. И наверняка распростится с Кавказом навсегда.

Она удивленно распахнула свои длинные, слегка загнутые к кончикам ресницы. Даймагулов еще никогда не решался вести с ней откровенный разговор. Неужели решился? Преодолел свою робость? Наверное, из-за того, что она уезжает. Ну что ж, Тамара была готова и к такому повороту беседы. Если честно. Ей давно хотелось поговорить с ним по душам. Ей было жаль его. Милый, обделенный, наверное, женской лаской человек. Обижать его не входило в ее намерения. Но что поделаешь? Как хирург, она понимала, что резать надо сразу и, как это ни больно, по живому.