Анатолий Орловский – За гранью: Начало (страница 2)
– Ну же… – прошипел я.
Изнутри – плач. Мальчишка, года два‑три. Заплаканное лицо, красное, мокрое.
– Сейчас, маленький, – пробормотал я. – Держись.
Я просунул руку внутрь, нащупал замок ремня на кресле. Пальцы дрожали, пластик заедал. Я дёрнул сильнее. Щелчок. Одним рывком выдернул ребёнка наружу и прижал к груди.
– Всё, всё, ты со мной, – бессмысленно бормотал я. – Держись.
Сзади хлопнула дверца чёрного внедорожника. Я машинально обернулся.
К нам, пошатываясь, шёл мужик лет под сорок, в дорогом плаще, с помятым лицом. От него разило алкоголем так, что можно было подпаливать воздух.
– Ты куда лезешь?! – заорал он. – Это моя тачка! Ты чё, а?!
– Отойди, – рявкнул я, разворачиваясь, чтобы уйти от машины подальше. – Ты пьян. Уйди с дороги, пока тут всё не вспыхнуло.
– Это моя машина! – орал он дальше, подступая ближе. – Кто разрешил трогать, а? Герой, нашёлся!
– Отойди, – сорвался я. – Ребёнок тут! Свали с дороги!
У него на лице что‑то дёрнулось. Та пьяная, тупая ярость, которую я и раньше видел – но всегда со стороны.
– Ты меня послал?.. – выдохнул он.
Я уже отворачивался, делая шаг в сторону обочины. Ребёнок вцепился в мою куртку. Я думал о том, чтобы найти быстрое, безопасное место, положить его, вернуться к матери…
Я не увидел нож. Только почувствовал.
Сначала – словно сильный удар в бок, как будто кто‑то резко толкнул. Потом – горячо. Слишком горячо.
Ноги дрогнули. Я посмотрел вниз – и увидел, как по куртке расползается тёмное пятно, как кровь уже течёт по ткани.
Кто‑то закричал:
– Он с ножом! Нож! Держите его!
Мир поплыл. Я сделал ещё пару шагов, стараясь не уронить ребёнка. Чьи‑то руки выхватили малыша у меня из рук – и это был последний облегчённый вздох, на который меня хватило.
Я попытался вдохнуть – но лёгкие словно отказались работать. Колени подломились, асфальт навстречу оказался холодным, мокрым.
Надо мной склонилось женское лицо:
– Держитесь! Скорая уже едет! Держитесь!
Я смотрел в серое небо. Дождь почти закончился. На секунду стало очень жалко Настю, эту их ссору с бывшей, детей, которых я, похоже, больше не увижу.
Звуки стали глухими, как через вату. Края картинки темнели, сужались в тоннель. Где‑то вдали визжали сирены, кто‑то ругался, кто‑то плакал.
Последняя, абсолютно нелепая мысль была:
Ответа я не услышал.
Тьма всё‑таки оказалась сильней.
Глава 2 Мрамор и свечи.
Я не знаю, сколько длилась тьма. Может, секунду. Может, вечность. Я ожидал либо полного ничего, либо тоннеля, света, всех этих банальных смертельных видений.
Вместо этого я вынырнул.
Первым пришёл звук. Ровный, ритмичный: кап… кап… кап… Вода.
Потом – ощущение. Холод. Очень холодный, гладкий, чужой.
Я резко вдохнул. В лёгкие ворвался влажный воздух с запахом… мыла? Камня? Трав?
Я распахнул глаза.
Надо мной был высокий потолок, белый, с аккуратной лепниной по краям. Совсем не больничный. Боковым зрением я увидел стены – гладкий камень, светлые фрески. Сбоку колебался тёплый, золотистый свет.
Я дёрнулся, поднялся на локтях и понял, что лежу в… ванне. Огромной, вырубленной будто бы из целого куска камня. Мрамор? Похож. Серый, с прожилками.
Вода почти полностью ушла, на дне лужицы. Тонкая струйка всё ещё стекала из львиной пасти, вырезанной на стене.
Я с трудом сел, схватившись за голову. Затылок взорвался тупой, пульсирующей болью.
– Твою… – прошипел я. – Где я?
Ванна, стены со фресками – женщины в тоге, какие‑то божественные сцены. Свечи – много свечей в бронзовых канделябрах, пламя колышется от лёгкого движения воздуха. Потолок с лепниной. Пол – каменная плитка.
Я поднял руку к волосам – и наткнулся на пряди. Длинные. Намного длиннее, чем мои привычные короткие. Влажные, прилипшие к коже.
Опустил взгляд на себя.
На груди – вода и остатки мыльной пены. Живот не такой, как я привык: подтянутый, сухой, рельефный. Руки – сильные, с мускулами, без моих земных лёгких следов возраста. На плече – тонкий белый шрам. На рёбрах – ещё один.
И нигде – ни следа ножевой раны.
Я машинально приложил ладонь к тому месту, где должен был быть порез. Левый бок. Целая кожа.
Сердце забилось чаще.
– Так, – сказал я вслух. Голос прозвучал незнакомо: ниже, глуше, с другим тембром. – Либо мне сейчас морфий в вену льётся, либо…
Договорить я не успел.
За дверью послышался стук каблуков – быстрый, торопливый. Кто‑то от души дёрнул за ручку.
– Милорд? Милорд, вы там?! – женский голос, взволнованный. – Вы не отвечали на стук!
Я застыл.
Дверь распахнулась, и в комнату влетела девушка лет двадцати. Чёрное платье, белый фартук, на голове чепец. Нервно расширенные глаза.
Она заметила меня, сидящего в ванне, и застыла, как вкопанная.
– О… – у неё вытянулось лицо. – О, свет Ареро… милорд! Вы… вы целы?!
Я моргнул.
– Похоже, да, – ответил я осторожно. – Хотя с этим вопросом я сам ещё не до конца разобрался.
У неё в глазах выступили слёзы.
– О, Ареро милостив! – выдохнула она и бухнулась на колени прямо на каменные плитки. – Я думала… я думала, вы…
Она всхлипнула.
Я сделал глубокий вдох. Больно. Но голова прояснялась.