Анатолий Мусатов – Русская сага (страница 11)
– Будет исполнено.
– Ну, с Богом, Семен Владимирович. Да, и еще. Юнкера возьмите к себе. И позовите ко мне Гонту…
Хорунжий, весь перемазанный липким черноземом, тяжело подбежал к ротмистру:
– Слушаю, господин ротмистр!
Он вяло козырнул и доложил:
– Все увязали. Тюки и ящики, те, которые отложили, закопаны. К маршу готовы.
– Ладно, – рассеянно отозвался ротмистр. Оглядывая стоявшую перед ним бесформенную массу тяжело нагруженных людей, он озабоченно потер подбородок:
– Вот что, хорунжий! Отдайте распоряжение урядникам собрать все имеющиеся в наличии масленки с ружейным маслом и вощанки. Наколите из бортов повозок деревянные палки. Будем делать факелы. Через час наступит темень, глаз выколи. Выполняйте…
Глядя на удаляющегося Гонту, ротмистр протяжно выдохнул. Его уже несколько часов не покидала мысль, что вся их возня обернется пустыми хлопотами. От красных с таким бременем не уйти. И прошедшая буря, как знак свыше, лишь укрепила его в мысли о бесполезности стольких усилий. Он предчувствовал, что их упорство только приближает неминуемый конец. Ротмистр не делал выбор между людьми, за которых он был в ответе, и тем хламом, который назывался документами. Жизнь казака для него, командира, была неоспорима выше любой ценности, что бы она из себя ни представляла. Он был готов сейчас же, немедленно отдать приказ бросить всю обозную кладь вместе с матросами и уйти с казачьими сотнями в степь, в надвигающуюся черную тьму…
– Федор Иванович, можно двигаться…
Он услышал голос штабс-капитана и все его смутные, тяжкие сомнения тут же отодвинулись под напором единственного весомого аргумента всего воинства, – чувством долга.
– Да-да, Евгений Васильевич. Вот только факелы изготовят и двинемся. Как вы полагаете, где сейчас красные?
Задав этот риторический вопрос, ротмистр хотел дать себе время обдумать сложившуюся ситуацию. Ему необходимо было остаться одному. Он никак не мог сбросить с себя наваждение легкости волевого ее разрешения – бросить навязанный ему ничтожный бумажный хлам на произвол судьбы. Драгоценности, деньги и ценные бумаги Уваров сам смог бы с парой казаков сопроводить до Екатеринодара. Но невозможность такого исхода порождала в нем жгучую смесь раздражения и апатии. Федор Иванович не хотел выплеснуть всю эту смесь чувств на штабс-капитана. А потому, вытащив платок, он долго сморкался, тряся головой и отплевываясь. Уваров, нетерпеливо поглядывая на возню казаков, разбивающих повозки, раздраженно бросил:
– Сколько возни! Надо бы поторопить! И вообще, может, стоит двинуться, пока хоть что-то видно. Те, что факелы делают, догонят на марше. Федор Иванович, отдайте приказ.
Ротмистр вытер усы и сказал:
– Дельно.
Тронув коня, он направился к голове построения. Оглядев увязанных попарно матросов, казаков с переметами за плечами, и верховых, плотной цепью обжавших пешую колонну, он отдал приказ начать движение. Едва они двинулись, ротмистр погрузился в свои думы. Он отсутствующим взглядом смотрел, как медленно шли, скользя и падая на разбухших кочках матросы, как казаки поднимали их, поправляя сбившуюся набок поклажу. Мерное чавканье по грязи сотен ног выкликами людских голосов рождал в его голове странный заунывный мотив.
Колеблющийся свет факелов, выхватывая из тьмы бесформенные людские образования, только усиливал мрачное господство ночи. Горящие вощанки, пропитанные ярью и воском, призрачными зеленовато-желтыми сполохами огня порождали видения потустороннего мира, словно эта мерно двигавшаяся масса людей направлялась в свой последний путь – в никуда…
Юнкер, отпустив поводья, ехал за подъесаулом. Его лошадь сама выбирала дорогу в этом кромешном мраке. Факелов было мало. Все они, кроме пары, находившейся в голове колонны, освещали дорогу пешим казакам и матросам. Их колеблющиеся пятна едва освещали матросские связки. Свет размываясь сразу же, в полутора метрах от них. И оттого темнота, разлившаяся до выси дрожащих звезд, словно гигантским рупором этого пустого пространства, умножала каждый звук. Сквозь металлическое клацанье, фырканье лошадей юнкер слышал хриплый шепот матросов так отчетливо, будто они говорили эти слова прямо ему на ухо: «…все, братва, сил нет…», «…Коля, подопри его сзади… держись, братан…», «…братцы, амба… все… один конец…», «…бро-о-сь… сдюжим, еще понюхаем соленого ветерку!..».
Юнкеру отчего-то было жаль этих людей. Он знал, что их ожидает скорая гибель. Он понимал, что они это тоже знают, но даже сейчас, в безвыходной ситуации, они не подчинились слепому страху смерти. Именно об этом ему часто говорил отец. Только в воле и стойкости духа заключена вся сила человеческой души. И тот, кто сумеет в страшный, трагический момент жизни выставить эту силу, как щит, впереди своих слабостей, сможет стать хозяином положения. В душе юнкера невольно возникало уважение к этим бесстрашным мужчинам, не желавших быть безвольным вьючным скотом…
Казаки ехали молча, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Юнкер слушал их вялую словесную пикировку и думал, что приснись все это шествие ему еще год назад, оно стало бы тяжелым, тягостным кошмаром. И через весь этот плотный поток ощущений дрожащей струной тянулась боль недавней потери отца, последней точки опоры в этом мире. Эта боль, временами становившаяся всепоглощающей до отчаяния. Она, словно камертон, каким-то мистическим образом испускала вокруг невидимые волны пессимизма и безнадежности.
Ехавший впереди подъесаул отрешенно думал о семье, оставшейся в станице под красными. Он знал, что пощады им не будет, как стало с теми, порубленными и опозоренными комиссарской сволочью в освобожденной в весеннем наступлении другой станице.
Он думал о том, что во всем казачьем краю не осталось ни одной станицы, где бы большие и зажиточные семьи хуторян не превратились в разметанные людские осколки. И что будет со всеми, когда все закончится, к какому концу бы все ни пришло. Он своим крепким, ясным умом не мог понять, что же случилось в его стране? Что стало с Россией? Господь допустил пришествие Антихриста в его самую светлую христианскую обитель? Подъесаул сейчас думал, как это и бывает с русскими людьми, в минуту бедствий и горя, уже не о судьбе своих близких. Он хотел понять судьбу родины, что уготовано им всем в лихую годину, не отделяя своей судьбы от судеб таких же, как он сам, людей, из чего и складывалось его представление о родной земле, об отечестве.
Те же думы занимали и казаков, понуро повесившие головы. И офицеры, ведущие всех этих людей к теперь уже и им самим не понятной цели, говорили между собой следуя не надобности, но лишь из потребности не молчать об этой катастрофе.
– …Как думаете, чем дело кончится?
Уваров сказал это, даже не повернув головы в сторону ротмистра.
– Оно уже кончилось. Судя по тому, что Екатеринодар не сегодня-завтра будет взят большевиками, у нас не останется ни одного центра, где бы можно было посадить власть.
– А Крым? Лучшего опорного пункта не найти…
– Не знаю, Евгений Васильевич… Но думаю, лишней крови это будет стоить. Дело сделано. Это понимают все…
– Что же тогда вера в наше дело, в победу Белого движения? Столько людей за нами! И все они хотят смести красную нечисть!
– Хм! – усмехнулся ротмистр. – Фанатизм иногда становится для дела страшней анафемы. Иногда… – ротмистр запнулся, и после непродолжительной паузы продолжил, – я начинаю сомневаться… в Божьем промысле, и в самом существовании Всевышнего. Согласитесь, это более чем странно – помогать тем, кто отрицает само Его существование, став на сторону безбожников, а своих адептов отдать на заклание… Я не могу осмыслить этот парадокс. Не знаю, что и сказать…
Ротмистр замолчал. Молчал и Уваров. Тьма, скрывшая их лица, делала для них благое дело, ибо никто из них не решился бы сейчас взглянуть в глаза друг другу…
Шли до забрезжившей полосы света на востоке. К этому времени факелы больше чадили, чем давали света. Юнкер заметил наступление рассвета с облегчением. Ему всю дорогу казалось, что их поход будет длиться вечно по этой осклизлой, бугристой земле. И когда его взгляд различил едва заметный просвет где-то там, на горизонте, он заерзал в седле от нетерпения, будто подгоняя эту ничтожную малость света. Темное небо, похожее на огромную, всю в ярких блестках чашу, словно запрокидываясь куда-то на запад, неторопливо отступало перед первыми проблесками занимавшегося дня.
Колонна вдруг стала замедлять ход. Послышались крики, команды. Юнкер приподнялся в седле. Впереди он увидел движение казаков. По цепи охранения пронеслось: «Стоять…». Подъесаула, ехавшего впереди, уже не было. Юнкер придержал лошадь. Вся колонна, медленно качнувшись, остановилась. Казаки спешивались, разминали ноги, шуточками провожая отбегавших в сторону по нужде. Юнкер соскочил с лошади. Ухватив поводья, он поспешил вперед, к голове колонны. Издали увидев ротмистра и стоявших около него других офицеров, юнкер остановился чуть поодаль, прислушиваясь к нервному спору:
– …Привал, господа офицеры, безусловно, необходим. Пленные выдохлись.
– Господин ротмистр! Черт с ними! Как-нибудь дотянут! Скоро будет Журавская, по карте осталось не больше пятнадцати верст. – Штабс-капитан энергично рубанул ладонью воздух. – Там будут и лошади, и люди!