Анатолий Мусатов – Русская сага (страница 10)

Оглядевшись, Уваров заметил, что Федор Иванович уже разговаривает с подъесаулом и хорунжим. Скользя по едва подсохшему чернозему, стараясь ступать на прикрытые травой участки, штабс-капитан поспешил к ним. Подходя, он услышал, как ротмистр раздраженно выговаривает хорунжему:

– …Я не знаю, почему у вас не оказалось шанцевого инструмента! Руками будете копать, но чтобы через час яма была готова!

Он обернулся к Уварову и раздраженно бросил:

– Людей не хватает! Я подсчитал, что мы сможем унести только чуть больше двух третей груза! Остальное придется оставить. Мы закопаем оставшееся. С тем, что оставим, я повторяю, нужно определиться немедленно. Чтобы двинуться еще засветло! Евгений Васильевич, прошу вас, без дискуссий, займитесь сортировкой мешков и ящиков! Кроме вас, этим заняться некому.

– Я не представляю себе, что можно оставить! Федор Иванович, задействуйте тогда больше казаков и их лошадей! …

– Господин штабс-капитан! Оставим лучше пререкания! Мне нужны боеспособные люди, а не измотанные лошади и казаки с дрожащими руками, которыми шашку не удержать! У нас красные на хвосте! Я приказываю вам, по праву командования, вверенных мне Богом и отечеством казаками, если вы будете испытывать затруднения в выборе нужного багажа, я распоряжусь выбрать документы из обоза наудачу. Кстати, вы говорили о документах, без которых Белому движению на юге России не быть! Вот и возьмите их! А остальное, всякие там сведения о явках, паролях, резидентах!.. Ради бога! Какие такие явки и пароли! Евгений Васильевич, голубчик, кончились эти игры!..

Не добавив ни слова, Федор Иванович развернулся и направился к казакам, сгонявших в один гурт матросов. Командовавший казаками Гонта, яростно матерясь, по одному ему известному критерию, разбивал пленных на группы. В одной из них сидевший неподалеку юнкер увидел матроса, что вчера в балке камнем сбил ему карабин. Юнкер никак не мог себя разуверить, что в смерти отца повинен этот жилистый, круглоголовый парень. Его сердце ныло, и доводы разума мало чем могли утолить эту ноющую, лишающую душевных сил, боль.

– Что, вашблагородь, притомились?

Рядом с ним на передок телеги присел Колобов. Он свернул самокрутку, закурил и, затянувшись, тихо сказал:

– Вы, вашблагородь, не печалуйтесь. Ваш батюшка, светлой памяти ему, кремень был человек. Его высокоблагородие на германской меня из такого пекла вытащили, где ему самому досталось лиха по горло. Весь израненный, а меня тащил. Из всего нашего дивизиона тогда осталась, почитай, горстка…

Колобов затянулся, подкашлянул и продолжил:

– А ведь ежели разобраться, кто я ему тогда был – вестовой, дурень несмышленый, годочков почти как вам сейчас, вашблагородь… И в гошпитале мы пролежали ровно день в день. Я выписные документы получал, слышу, как кто-то выкликает меня. Я обернулся. Господь истинный, а это его высокоблагородь, полковник Волынский, ваш батюшка! Вот радость по сердцу разлилась! Будто мамку родную увидел!..

Колобов замолчал. Юнкер искоса взглянул на него. На лице казака проступило выражение светлой печали, как будто он только что расстался с тем, кто в страшное для него время стал источником душевных сил. И в это самое мгновение юнкер почувствовал нестерпимое желание поговорить, высказаться перед человеком, так глубоко и преданно чтящего память его отца.

– Слушайте, Колобов… вы вот что… – юнкер запнулся, – вы ведь знали отца, каков он был в деле… расскажите, прошу вас! Я помню отца совсем мало… Он ушел на войну, а увидеть мне пришлось только два месяца назад. Шесть лет я ждал этой встречи…

– Понимаю, вашблагородь… Я ведь тоже ушел из родного дома шестнадцатилетним хлопцем. Вот уже почитай, шесть лет там не был. А что касаемо вашего батюшки, то его высокоблагородие полковник был настоящий вояка. Помню, мы тогда стояли в болотах под Пинском. Спешили нас и поставили на оборону. Тяжко было. Это ж проклятое место. Там от гнилой воды люди покрывались чирьями и дизентерея косила людей, что германские пулеметы… Из начальников тогда и носа никто не показывал в окопах. Хотя то, где нам пришлось жить месяцами, окопами-то и назвать было невозможно. Выше пояса жижа болотная все заливала. Черпай, не черпай, – к утру опять как тюря, а мы в ней мякишем барахтались…

Колобов несколько раз затянулся и выдохнул:

– Я к чему это. Господин полковник был не из таковских. Почти что кажное утро, еще еле светает, а он к нам жалует. Пока пройдет по окопам, весь до макушки в грязи. И подбадривает: «Держись, братцы! Мы-то – русские, – выдюжим. А вот каково германцу в наших болотах гнить-париться!». И верите, вашблагородь, легшее становилось…

Колобов остановился и взглянул на юнкера:

– Вам ведь с батюшкой в последнее время не часто приходилось беседовать? Сам-то он не сказывал про свое житье в германскую кампанию?

– Нет, Колобов, не говорил. Меня он все время держал в эскадроне. Мы только ночевали вместе… Приходил он всегда поздно, когда я уже спал. И ты же знаешь, дела такие были, что не до разговоров было.

Колобов кивнул головой и аккуратно придавил окурок:

– Оно так, вашблагородь… жмут нас совдеповцы. О-хо-хо! Сила у них не в пример нашей. А все потому, что на той стороне такие же солдаты воюют, с которыми в окопах вместе гнили. Одна наука… И ежели у них такие же командиры, как ваш батюшка, то понятно, что коса на камень нашла. Только их оказалось на той стороне поболе. Ну да ладно… Это я так… душу отвел. Так вот, помню однажды, мы в одном местечке споткнулись при наступлении об крепкую оборону германцев. Много нашей кавалерии и пехоты они тогда положили. А полковник словно заговоренный был. Два коня под ним убили, шинелку как сито прошили, а ему хучь бы что! Только с лица он какой-то серый стал. Переживал за робят, что полегли ни за что, ни про что. Полковник, я слышал, кричал кому-то по телехвону, что преступление губить понапрасну такие кадровые части… Я так думаю, что прав он был. На что нам эти упертые гансы были? Обошли бы их и вперед. Но наверху иначе рассудили. Взять эту фольварку и все.

Через день сделали мы свое дело. На рассвете… германцев осталось немного, они какой-то особой части были. И ведь стервецы, дрались, как смертники. А потому очень наши станишники злы на них были. Казаков просто было не остановить. Рубили, как лозу на плацу. Так и покосили бы всех, но Петр Юрьевич отстоял. Кинулся меж нами, злой, как черт, носился на коне. Кричал: «Пристрелю, ежели не остановитесь». На все просьбы отправить энтих в расход, он все время отвечал: «Я солдат, а не палач, и пленных не расстреливаю!» «А что с ними делать? – спросили мы его». «Одеть в сухое, накормить и в тыл. Там рабочие руки лишними не будут. Так для России будет гораздо полезнее!» Вот так, вашблагородь!

– Колобов, голубчик, что же потом? Как потом было?

– А что ж потом? После переворота комиссары и жиды развалили армию посулами да хитростью иудиной. Как только эта зараза, – солдатские комитеты, – как ржа, разъела армию, мы с вашим батюшкой отошли от них. Петра Юрьевича большевики у себя удержать хотели, но он не стал служить бесовской напасти… Да-а… Его за энто к расстрелу приговорили, да казаки не дали. Той ночью ушли с ним, почитай, полкорпуса казаков…

Колобов вздохнул и мотнул головой:

– Вот и выпала нам с ним одна доля. Поле чистое да смертушка скорая. Только вот не с тем она ранее управилась. Однако, вашблагородь, кажись, кличут нас. Думаю, сниматься будем.

Разбитая в жидкое месиво земля возле повозок не давала возможности быстро разобрать поклажу. Разборка тюков, мешков из крафт-бумаги и обитые с углов обрезками металлических полосок, ящиков отнимало много времени. Почти два часа ушло на разборку обозной поклажи. Гонта, срывая голос, с двумя урядниками метался между кучек матросов, стараясь уложить на каждого из них непомерный груз. Их осталось около трех десятков. Штабс-капитан самолично выделил самых крепких из них для переноски упаковок с золотом, ценными бумагами и драгоценностями.

Эти четыре тюка Уваров разбавил еще десятком таких же, тем самым маскируя малочисленность ценного груза. Он понимал, что, хотя никто из казаков не знает, о золоте и бумагах знает ротмистр. Штабс-капитан, по роду своей работы слишком хорошо изучил притягательную силу золота, чтобы доверять даже самому преданному и надежному человеку. Об этом он знал доподлинно, ибо в иные минуты сомнений сам искушался желанием исчезнуть с доверенной ему казной…

Глава 7

Солнце садилось, оставляя за собой отсвечивающий закатным розовым темную синь небесного свода. Душные испарения земли, смешиваясь с тяжелым запахом подопревшей травы, перехватывали дыхание, забивая легкие этой сперто-влажной смесью. Ротмистр, смирившись с потерей драгоценного времени, нервно постукивая нагайкой по голенищу сапога, поторапливал казаков. Он заметил предусмотрительные действия штабс-капитана. Усмехнувшись в прокуренные усы, ротмистр подозвал подъесаула:

– Семен Владимирович, стройте людей. Тех, на кого вам укажет штабс-капитан, ставьте в середину колонны. Возьмите полусотню. Будете охранять их лично. Вы меня поняли? – многозначительно добавил ротмистр.

Подъесаул внимательно глянул на Федора Ивановича. Помедлив, кивнул: