Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 14)

 — И у меня.

 Они увидели Валеру, но продолжали свой разговор, словно его и не было.

 — Ох и скуп Север на аромат и сладость! — сказала Маша. — Но зато сколько здесь травы! И прямо на территории заповедника. И кузнечики стрекочут вовсю, слышишь? Словно открыли швейную мастерскую и принимают заказы у бабочек и стрекоз на пошив праздничных нарядов. Хорошо, что не скосили траву для коров и коз!

 — И роса еще не высохла, — сказал Кирилл, — а солнце-то высоко.

 — Это не роса, а следы от дождя, — поправил его Валера.

 — Нет, роса! — заспорила Маша. — От дождевых капель не разжигаются такие радуги, а ты посмотри: выглянуло солнце — и все поле в радугах!

 Валера стал всматриваться в траву, росшую вокруг, видел цветы — розовые, белые, синие, фиолетовые, прозрачные капли на травинках — и не заметил ни одной радуги.

 Вслух он ничего не сказал — может, она нарочно? — и искоса, недоверчиво посмотрел на Машу.

 — Весь луг улыбается! — Она помахала сорванной ромашкой. — И весь остров!

 — Твоя ромашка похожа на солнце, — сказал Кирилл и почему-то засмеялся. — Ну посмотри — маленькое солнышко!

 — Каким его рисуют дети. — Маша зажмурилась и подбросила вверх ромашку.

 Валера молчал. У них был какой-то свой разговор, и он заставил себя отойти от них. Все его знакомые затерялись среди экскурсантов. Каждый был сам по себе. Люди бродили по выбитым в густой траве тропинкам, ходили из дома в дом. Валере стало грустно, вся его уверенность в себе и бойкость куда-то пропали. Было почему-то обидно и даже слегка пощипывало глаза. Выходит, все-таки нет у него чего-то такого, что есть у других, и не все он понимает так, как нужно, и многое вообще не видит, а если и видит, то уж очень обыкновенно и скучно, и судит о сложных вещах сплеча, как отец.

 — Валер, — вдруг услышал он, всходя на крыльцо дома Ошевнева, и увидел внизу Зойку, ее поднятое вверх курносенькое светлоглазое лицо с ярким румянцем на щеках.

 — Чего тебе?

 — Куда ты все убегаешь? Прямо не угонишься за тобой.

 Валера промолчал, и она торопливо застучала кедами по ступенькам. Он не спешил показать свою радость оттого, что она снова ищет его. Брови его сдвинулись, и лицо потеряло обычную живость.

 — Ой, смотри! — Зойка тронула пальцем кованый светец для лучины. — Как жили люди! Представляешь, какой был свет в избе? — Валера ничего не ответил. — Как они читали при нем? Глаза, наверно, портили, в очках ходили, копотью и гарью дышали...

 — Ты думаешь, тогда было много грамотных? — не смог удержаться Валера. — И книг было как сейчас?

 Зойка наивно пожала плечами:

 — Ну не как сейчас, но ведь были же... — Через минуту она сильно качнула рукой подвешенную к балке деревянную люльку и, забывшись, залилась смехом: — А вот это здорово — удобно! Полная механизация! Качнул раз — и надолго!

 — Пожалуй, — сказал Валера. Видно, в этом деле у нее был некоторый опыт: возилась с сестренками.

 Вообще эмоций у Зойки было хоть отбавляй. Она ахала при виде громадной русской печи, осторожно касалась ее ладонью, точно боялась обжечься; подолгу, со знанием дела разглядывала старинные, расшитые украшениями женские платья; с умилением и жалостью на лице приподняла с подоконника вырезанную из дерева лошадку.

 — Смотри какая! Как бедно жили люди!

 — Положи, — сказал Валера.

 Выходя из этого дома, они наткнулись на Василия Демьяновича. Он кивнул Валере и велел следовать за ним. Вся их компания собралась у водяной мельницы — был тут и Женя, — и отец сказал:

 — Хватит на сегодня. Нельзя все сразу, и Кижи в больших дозах вредны.

 Ему никто не возразил, даже Женя.

 А может быть, отец равнодушен не только к иконам и тончайшей резьбе столбиков и лавок внутри церквей, но и в архитектуре не видит ни красоты, ни фантазии и мастерства древних зодчих? Может, ему просто скучно здесь?

 Или он сказал это, наоборот, оттого, что слишком остро чувствует красоту?

 Уставшие от впечатлений и ходьбы путешественники спустились к Онеге и стали молча смотреть, как к причалу, сигналя, подошел знакомый «Метеор» и высадил новых туристов.

 — Пора домой, — сказал Василий Демьянович.

 Ветерок и солнце за день подсушили землю, и с поля по левую руку доносился стрекот косилки; там мелькали белые платочки и у стогов раздавался смех. От всего этого повеяло на Валеру, сугубо городского жителя, чем-то давним, до сих пор неведомым ему. Отец, шагавший рядом, сбросил с плеч пиджак, кинул на руку и вздохнул:

 — А все-таки ты ничего парень, Демьяныч... В хорошее место затащил нас... — отец кивнул на белые платочки и стога. — Крестьянский труд рядом с древними срубами и главами — лучше и не придумаешь!

 — A-а, то-то! — обрадовался Лошадкин. — Долго я ждал от тебя этих слов, все зверем смотрел! Ну теперь моя душа спокойна. А насчет «крестьянского труда»... Ты видишь перед собой работниц совхоза «Прогресс», чье отделение здесь, в Кижах. Земли тут отменные, плодородные, лучших нет на Онеге.

 Проходя мимо Нарьиной горы, Валера заметил на ее вершине, возле одинокого накренившегося креста, две темные фигурки — высокую и низенькую. Они были отчетливо видны на фоне светлого неба.

 — Кто это? — спросил Валера у Зойки.

 — Кирилл... Кирилл и эта пигалица!

 — Она умная, — проговорил Валера. — И в живописи разбирается, и ее подружки тоже.

 — Умеют скалить зубы и воображать из себя! — Зойка презрительно передернула плечами.

 Валера хотел ругнуть ее, но промолчал.

 ...Стук, стук, стук топоров летит из-под самого неба — так высоко забрались плотники. Крыльцо, прирубы, бочки, нижние и средние главки уже готовы; бегают по ним трясогузки, мелькают на лесах белые рубахи, и отражается в чистых отточенных топорах небесная голубизна. Рубят плотники, втаскивают на скрипучих воротах бревна, и некогда им и их Мастеру смотреть и слушать все, что творится внизу и неподалеку. Будто не мужики они в стоптанных лаптях и латаных рубахах, а господа, и у них богатые, обширные земли, луга и воды, будто в ларцах у них золото и жемчуг, а в Москве рука, и нет им никакого дела до мелкой суеты житейской. До всего, что внизу.

 А внизу и неподалеку раскинулся погост — мычат в нем коровы и пронзительно, как ведра на металлических лужках, гогочут гуси, громко трутся о причалы тяжелые смоленые ладьи, хрипло вопят у кабака пьянчужки, колотят руками в окованные железом двери: не допили, требуют, чтоб пустили, и в спину кулаками гонят их домой жены. Шумит-гудит неподалеку маленький базарчик — отвешивают рожь, ощупывают шкуры, бросают на весы живую рыбу, режут ножницами сукна. Звенят, поблескивая и подпрыгивая, деньги; и занудливо гундосит плешивый, в синих струпьях юродивый, отвешивая поклоны живому мешку с визжащими поросятами; жалобно тянет свою худую руку нищий; и, присев на траву, кормит в сторонке молодая крестьянка белой грудью младенца; и кто-то кому-то уже разбил в драке нос, и кто-то с кем-то отчаянно торгуется у амбара.

 А чуть в сторонке над гамом и руганью, над нищетой и спором торгашей, над бескрайними водами и низкими лугами неторопливо и величественно, многоступенчато и скромно, чтоб удивить своей красотой и совершенством этот горький суетный мир, все выше и выше поднимается он, прекрасный храм о двадцати двух главах...

 ГЛАВА 13

 Из-за дверей их комнаты доносились незнакомые женские голоса. Василий Демьянович лемехом толкнул дверь.

 На трех койках, оставшихся свободными, сидели две незнакомые женщины и толстый мужчина в шортах и чем-то громко возмущались. Это, между прочим, не мешало похрапывать рыбаку.

 — Стоило ехать сюда! — говорила тетка в ярко-лиловом свитере. — Здесь даже не гостиница, а какое-то общежитие.

 — Простите, но вам сильно повезло, — Василий Демьянович показал на потолок лемехом. — Над головой есть крыша, койка с упругой сеткой.

 — Но здесь даже нет воды, чтоб помыться, — сказала вторая, в брюках с «молниями» внизу.

 — Более чем достаточно, — Женя показал на Онегу.

 — А чем здесь, простите, питаться? Этим печеньем и каменными булочками, что в буфете? Пить мерзкий кофе с полупрокисшим молоком?

 И здесь храпанул рыбак, так храпанул, что тетки враз смолкли и растерянно переглянулись.

 — Почему никто не скажет ему, что в жилом помещении нельзя сушить вонючие тряпки? — спросила тетка в брюках с «молниями»,

 — Какой пустяк! — улыбнулся Лошадкин. — Напрасно вы огорчаетесь: пройдитесь по острову, съездите на моторке к другим часовням.

 — Нам хватит и того, что мы видели здесь, — мужчина провел рукой по озябшей волосатой ноге. — Вы не знаете, когда завтра отходит «Метеор»?

 — Спросите у шкипера, он должен знать, — бросил Женя. — У него, возможно, найдутся и лишние штаны, он примерно одного роста с вами. Вы оделись слишком легко для этих мест.

 — Да, да, слишком легко, — поддакнул Валера.

 Все пытались как-то утешить или подтрунить над этими туристами. Отец же молчал, будто в душе был согласен с ними. Или просто не хотел встревать в спор?

 Открылась дверь, и на пороге появились «повышенки» с заляпанными красками этюдниками на ремнях. Увидев новых жильцов, они обрадовались:

 — Нашего полку прибыло. Веселей будет!

 — А вам тут весело? — с сильным сомнением спросила тетка в ярко-лиловом свитере.

 — А вы уже и заскучали? — сразу снизила голос Анна Петровна и опустила на стул этюдник.