Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 16)

 Неожиданно Валера услышал за кустами голос отца:

 — К вам сюда мальчик не заходил?

 Валера притих и сжался. Отец вроде бы и оттаял немножко, но Валере очень не хотелось, чтоб тот увидел его вместе с Кириллом.

 — Он в синей куртке, такой плотный, — пояснил отец.

 — Как же, заходил! — ответила какая-то девчонка. — Он и сейчас здесь. Девочки, где этот парень с дебаркадера?

 Валера поспешно вылез из палатки, за ним остальные. Отец увидел их, поздоровался и сказал:

 — Пошли, Валерий, все тебя заждались, — и двинулся назад.

 Боль, стыд и досада сдавили дыхание Валеры, и он, забыв даже попрощаться с Андреем Андреевичем и ребятами, потащился по тропке за отцом. Он шел и чувствовал, как спину его жгут недоуменные взгляды, и в его горле тугим, тяжелым комом стояла обида и горечь. Отец шагал молча и только у сходней на дебаркадер спросил:

 — Нашел приятелей?

 — Нашел, — уронил Валера и хотел добавить, что специально он никого не искал, ни Кирилла и никого другого, сами подвернулись. Хотел, но не добавил, потому что дело было не совсем так, и не мог он теперь врать отцу: сам хотел разобраться во всей этой истории.

 — Смотри, не маленький, — сказал отец. — Не хочу вмешиваться.

 В ответ Валера промычал что-то неопределенное.

 — Только не забывай, — продолжил отец, — яблоко от яблони недалеко падает.

 — Не всегда! — не сдержавшись, запальчиво вскрикнул Валера. — Бывает, и далеко... Да и яблоня... — Нет, нельзя говорить отцу, что он, его сын, не совсем уверен, что яблоня, которую тот имеет в виду, так уж плоха. И надо было срочно как-то вывернуться из этого положения.

 — Что «яблоня»? — спросил отец, наверно догадываясь о ходе его мыслей.

 — Да ничего, — буркнул Валера. — Разные яблони бывают. — И больше они не произнесли ни слова.

 — Ты где это все пропадал? — набросилась на Валеру Зойка, когда они вошли в комнату. — Небось у туристов застрял? И не сказал никому?

 — А тебе что? — угрюмо спросил Валера.

 — Мне ничего. — Зойка вдруг залилась свекольным румянцем. — Но надо предупреждать, чтоб не волновались.

 — А я не просил никого волноваться, — сдержанно сказал Валера.

 Зойка опустила глаза, обиженно моргнула, потом стала медленно поднимать их и уставилась в его грудь. И как-то виновато и вместе с тем чуть едко улыбнулась:

 — Значок пожаловали?

 Он решил не замечать этой едкости.

 — И тебя могут наградить. Сходи к ним.

 — Буду я портить куртку булавкой! — заносчиво сказала Зойка. — Не знаю, что вы с Кириллом находите в них. Визжат, кривляются. Спать не дают. Ходят, как овечки, связанные одной веревочкой, за этим черным, с бородой.

 — Как ты можешь так говорить? Ведь совсем не знаешь их.

 — И знать не хочу.

 — Ну и напрасно. Может, сходить к ним вместе?

 Зойка ничего не ответила.

 Во время ужина Валера невнимательно слушал пространные рассказы Василия Демьяновича об их предполагаемой поездке через два дня — уже договорился со шкипером — «по объектам», то есть по близлежащим островам, где стоят деревянные часовенки.

 Валера проснулся рано. Он лежал не шевелясь под одеялом, смотрел в потолок, где слабо покачивалась люстра, и слушал, как, громко покашливая и топая резиновыми сапогами, собирался рыбак; видел, как снова рисовали у окна акварели «повышенки» и полушепотом жаловались, что здесь они плохо сохнут; как бесшумно ушли Павел Михайлович с Кириллом; как возмущенно, все время зевая, укладывали вещи трое новеньких.

 В тот день они никуда не спешили — позавтракали и загорали на лихтере, раздевшись до пояса. Зойка не отстала от мужчин и в тренировочных брюках и тугом лифчике расхаживала по корме полузатопленного лихтера и разглядывала наполненные неподвижной водой трюмы с позеленевшими от ила и каких-то озерных водорослей стенками. Солнце на глазах покрывало загаром ее плотные белые плечи и спину. Валера держался подальше от Зойки, не вступал в разговоры и незаметно, чтоб не видели взрослые, поглядывал на нее, щурясь от яркого солнца. И все-таки его тянуло к «прокиженным», но в лагере было тихо: ушли или спят?

 Отец потянулся, потер руками подгоревшие плечи и закинул вверх голову. С неба исчезли остатки дождевой мглы, сияло солнце, и из-за дальнего горизонта уже наплывали аккуратно сбитые, мощные, крутые, как крупы былинных коней, облака.

 — Благодать! — Отец резкими толчками развел согнутыми в локтях руками, точно хотел стряхнуть с себя тягостные мысли, обрести утраченную энергию, и посмотрел на залитый солнцем остров — длинный, тихий: скошенные луга у берегов, желтеющие снопы ржи. — Сбываются твои предсказания, Демьяныч... Идиллическая погодка!

 — Слава богу, — вяло отозвался разомлевший на солнцепеке Лошадкин. — А какой скандал учинил в поезде.

 Валера неслышно вздохнул: ему уже порядком надоело это.

 Перед обедом явился рыбак с ведром и удочками. Валера заглянул в ведро и увидел темные спины крупных окуней и выгнувшуюся по стенке щуку. Рыбак радостно потирал заскорузлые, с грязными ногтями в чешуе и слизи руки.

 — Привалила удача? — спросил Василий Демьянович.

 — Кое-что есть... Если делом заниматься, а не болтаться в праздности — привалит. Хоть убей, не пойму я безделия кое-каких дамочек и мужчин: не на пенсии еще, а размалевывают, как ребятишки в садике, бумажки, ахают и охают от божьих храмов.

 В комнате стало тихо.

 — Я человек простой и глубоко неверующий, — продолжал рыбак, — а глядеть кое на кого тошно... Понаехали сюда, рыбу всю пораспугали, молятся на эти бревна. До чего дошел народ! А ведь в силе еще, пользу мог бы принести обществу. Я б настрого запретил, если б позволили.

 — Ну не ворчи, сосед, — сказал Василий Демьянович. — То, что ты атеист, похвально, но не трогай творческую интеллигенцию: работа у нее такая, понимать надо. Ведь красота же здесь неописуемая, люди и приезжают поклониться ей, отдать должное древним мастерам — ведь вон что создали!

 — Эта церква, крытая щепой, красота? — пряча улыбку превосходства, спросил рыбак. — Церква, где купол на купол налезает, как поганки у пня в сыром месте?

 — Эта самая, — сказал Василий Демьянович. — Что, не нравится? Не чувствуешь красоты?

 — На то есть интеллигенция, чтоб чувствовать, а я человек простой, нечувствительный и ничего такого не корчу из себя... В другие годы приезжал сюда, когда клев был хороший, еще ничего были церкви, под железом, тесом обшитые, крашенные в серую масляную краску, а потом все это ободрали и покрыли купола щепой и оставили ничем не прикрытые почерневшие бревна. Словно избы какие!

 — Простите, вы где живете и кем работаете? — спросил Павел Михайлович, который незаметно вошел в комнату, — Кирилла с ним не было.

 — А вам что? — огрызнулся рыбак. — Я не жулик какой, паспорт мой здесь просмотрели и списали, что надо, в книгу.

 — Я не об этом... Я спрашиваю, какая у вас профессия?

 — Ну истопник я. Профессия у меня грязная, зато нужная людям, все тепло в дому от меня, и живу с целью и пользой...

 — А мы, выходит, живем без цели? — спросил Павел Михайлович. — И никакого проку от нас?

 Однако рыбак не смутился.

 — А я не знаю, кто вы и кем... Может, и есть толк... Только не на Кижах.

 — Большое вам спасибо, — Павел Михайлович хотел еще что-то добавить, но его перебил Василий Демьянович:

 — Ну зачем углубляться в этот вопрос? Можно доспориться бог знает до чего! Все ведь ясно. Каждый имеет право на свое мнение. Будет сегодня у тебя наваристая ушица?

 — По этому поводу я уже сказал, — буркнул рыбак. — Я своих мнениев не меняю. Я тоже с понятием, хоть и без образования, и твердость имею.

 «Неужели отец опять промолчит? — подумал Валера. — Нет, сейчас его можно понять: не хочет вмешиваться в разговор при Архипове».

 — Ну и любите вы себя, разлюбезный! — бросил Павел Михайлович. — А всех, кто непохож на вас или занимается другим делом, презираете, как низшие, ни на что не способные существа. Так?

 — А что ж я к таким с любовью лезть должон? Я уж по-простому, прямо.

 — Да кто вам сказал, что вы простой? — вдруг поднял голос Женя. — Разве так держатся простые?

 Рыбак насторожился:

 — А какой же я, по-твоему?

 — Вы держитесь как барин, как господин, которому все дозволено.

 — Я барин? Я господин? Ха-ха! — совсем развеселился рыбак. — Да мой же батя в лаптях ходил.

 — Тем хуже для вас, — сказал Павел Михайлович, — должны б больше понимать. — Он нагнулся, что-то взял из своего чемодана и вышел из комнаты.

 — Неизвестно, кому хуже... Мне все одно... Кто нужно, меня ценит и уважает...