Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 13)

 Иногда, покидая Кирилла, она подходила к какому-то молодому очкарику с бородой — борода густая, волнисто-жесткая, черная, точно в деготь опускали, в рыжей, сильно вытертой замшевой куртке, с двумя — как и у Жени — фотоаппаратами на груди, что-то шептала ему на ухо, и он отвечал. Другие ребята-туристы плотно держались возле него — не он ли у них за начальника? — и при этом разинув рты слушали экскурсовода, как вряд ли слушали какой-либо урок. Потом девчонка опять возвращалась к Кириллу:

 «Встретил здесь старую знакомую? — подумал Валеpa. — Или впервые увидел ее в этом буфете и втрескался?» Как бы там ни было, но от сердца его отлегло. И еще сильней потянуло к Кириллу. С новым легким и радостным чувством Валера стал рассматривать в нижнем ярусе самую старую икону — икону Преображения. Но, как и все их домашние иконы, она не задела, не взволновала. Валера видел лишь темное, угрюмое, примитивно написанное лицо.

 — Знаешь, что смотреть, — услышал он за спиной голос Кирилла. — Сильно, правда? Сколько в нее вложено!

 — Чего? — Валера пожал плечами. — Я не в восторге.

 — Правда? — не поверил Кирилл. — Удивительно, если так... А как тебе вот эта, слева? Называется «Зосима и Савватий в житии». Эти два монаха когда-то основали Соловецкий монастырь и были причислены к лику святых.

 Валера увидел большую икону: на фоне аккуратного, как макет, белокаменного монастыря стоят две удлиненные коричневые бородатые фигуры с нимбами вокруг голов и, жестикулируя, переговариваются о чем-то.

 — Так себе. — Валера вдруг вспомнил, как Женя в поезде расспрашивал Лошадкина про Дионисия и Рублева, не расспрашивал — экзаменовал! И вот сейчас что-то похожее затеял с ним Кирилл... Нет уж, Валера не будет ходить вокруг да около, а скажет, что думает. — Не по душе мне эти святые.

 — Да ты забудь, что они святые! — слегка вспылил Кирилл. — Относись к этому, как к сказке, к легенде, как к чистой фантастике... Это, конечно, не Рублев и не Грек, не самое высокое, чего достигли древние русские живописцы, но ведь очень красиво... А смотри на клейма вокруг центральной части картины, в них рассказана вся монашья жизнь, начиная с того дня, когда они на утлом суденышке с парусом по крутым волнам подплывали к дикому Соловецкому острову. Белый парус, синие спины волн и коричневые люди в лодке — это ведь очень хорошо по цвету. Цвет звенит! И хорошо найден ритм — повторение изгибов волн, паруса, лодки... И сам цвет картины, как говорят художники, насыщенный, чистый, открытый и поэтому так радует глаз. Никаких лишних подробностей, полутонов, теней, никакого смешения красок и желания с фотографической точностью передать натуру. Не случайно к этому вернулись и как бы заново открыли живописцы в конце девятнадцатого века.

 Валера стал пристальней вглядываться в этих вытянутых бородатых монахов со светлыми кружками вокруг голов, в синеву тугих волн Белого моря, в белизну паруса, в наивность, откровенность и простоту всех линий и цвета. Вглядываться, вдумываться. Кирилл был прав: что-то в этом все-таки было, что-то необычное и праздничное.

 — Только выкинь из головы это церковное слово — икона, — опять сказал Кирилл, — это живопись, картина на дереве, произведение искусства. — Кирилл чуть повернул в сторону голову и вдруг спросил: — Ты не знаком с Машей?

 Она, видно, незаметно подошла к Кириллу и стояла возле его плеча.

 Валера подобрался и, не разжимая губ, отпустил одну из своих улыбок, нравящихся девчонкам, — небрежную, скупую, уголком рта — и решил сострить.

 — Я знаком с Машей в Кижах, но с другой. — Он протянул ей руку и неожиданно для себя невыносимо покраснел: он ведь имел в виду лошадь Машку. Грубо об этом говорить и очень глупо.

 — С кем же это?

 Валера почувствовал в своей руке ее легкую быструю руку. Он был в смятении и промямлил первое попавшееся:

 — Да там... у нас на дебаркадере... есть такая одна... девочка... Она в другой каюте...

 К полному своему ужасу, Валера заметил вдруг возле себя отца и прикусил язык. Сердце его бешено заколотилось.

 Он шарахнулся от Кирилла с Машей в другую сторону церкви.

 Слава богу, отец, кажется, ничего не заметил.

 Зато Кирилл все заметил и, когда они вышли из Преображенской церкви и вместе со всеми двинулись к Покровской, спросил Валеру:

 — Ты чего так испугался? Чуть Машу с ног не сбил.

 Валера смутился:

 — Кого мне здесь пугаться? Тебе показалось.

 И услышал голос Маши:

 — До чего ж Преображенская простая и красивая снаружи! И не скажешь по ее серым бревнам, что внутри столько яркого торжества, золота и всех этих пышных пестрых узоров! Глаза болят.

 — Чего ж ты хочешь — барокко! — сказал Кирилл. — И потом, здесь мало что сохранилось от икон того времени, полная мешанина эпох и стилей... Что, не нравится?

 — Да нет, ничего, — ответила Маша. — Но от такой красивой, простой и удивительно скромной снаружи церкви ждешь совсем другого внутри — более сдержанного, благородного.

 Валера чуть приуныл: как они все разбираются в искусстве! А он?..

 На ступенях Покровской церкви Кирилл с Машей остались позади, пропустив вперед каких-то пронырливых девчонок. Валеру оттеснили и повлекли с собой другие экскурсанты, и он потерял своих из виду.

 Эта церковь тоже была гулкая, просторная внутри, в ней тоже висели иконы, и многие были гораздо старше самой церкви. Валера вполуха слушал экскурсовода.

 Тут к нему подошел отец и положил руку на плечо.

 — Ну как?

 — Ничего, — ответил Валера.

 Вид отца не очень понравился ему: мрачный, глаза тревожные и безучастные. Безучастные ко всему, что находилось вокруг. И Валера впервые подумал: а нравятся ли ему иконы? Ну пусть даже не эти, а те, собственные, что висят у них дома? Нравятся по-настоящему, или отец собирает их лишь потому, что сейчас это принято, считается признаком хорошего тона, тем более что он по профессии историк? Может быть, отец безучастен здесь ко всему не потому, что встреча с Архиповым надолго испортила ему настроение, а потому, что все это: деревянное зодчество и древняя живопись — совсем не трогает, не волнует его.

 Нет, в это невозможно поверить, однако мысль об этом не давала Валере покоя.

 Между тем экскурсовод объяснял особенности иконописцев Заонежской школы: декоративность, орнаментальность линейного рисунка и свежесть колорита; в описание библейских сюжетов мастера вносили привычный для них местный пейзаж.

 В Покровской церкви они были долго: здесь размещалась выставка древнерусской живописи Карелии, и у экскурсовода и туристов было много работы. Потом все вышли из церкви на солнце — оно появилось наконец! — и зажмурились: так ярок был свет. Василий Демьянович, вызывая всеобщие улыбки, шел, нелепо прижимая одной рукой к животу лемех, выклянченный у плотников, другой благодушно поглаживал попавшую под лучи солнца лысоватую голову. Женя, наконец оторвавшись от Павла Михайловича, стал поспешно снимать крышки с висевших на шее фотоаппаратов; бородатый со школьниками — среди них была и Маша — сбились в сторонке и что-то обсуждали, и возле Маши по-прежнему возвышался Кирилл.

 Затем все дружно повалили за экскурсоводом от ансамбля к другим свезенным сюда памятникам деревянной архитектуры. Чтоб не отстать от ребят, Валера побежал следом, перепрыгивая через толстые пожарные шланги, идущие от берега, от красневших там помп. Впереди начинался целый городок — церквушки, часовенки, жилые избы в резьбе узоров, огромная ветряная мельница с девятью лопастями, риги, амбары, сложенные из старых, темных, но еще прочных добротных бревен. Павел Михайлович как заурядный экскурсант на ходу что-то торопливо записывал в блокнот, трогал кончиками своих длинных бледноватых пальцев бревна и резные наличники.

 Возле него снова вертелся Женя, что-то спрашивал, а Архипов-старший отвечал. Что, интересно? Прячась за незнакомых экскурсантов, Валера приблизился. Однако говорил уже не Павел Михайлович, а Женя.

 — Ну что вы, очень доволен! — говорил он. — В поезде, признаюсь, шумно было: каждый сверкал эрудицией, а сейчас ничего, чуть приутихли.

 Валера отпрянул от Архипова и Жени и нырнул в толпу экскурсантов. Вот какой, оказывается, Женя. Валера так и думал раньше. И все-таки зла к нему он не чувствовал.

 Между тем экскурсовод стоял у маленькой ладной церквушки с небольшим изящным куполком и громко говорил:

 — Этой церкви святого Лазаря более половины тысячелетия! Шестьсот лет! Ее перевезли сюда с Муромского погоста, и древней ее нет деревянной церкви на территории нашей страны.

 Валера рассеянно посматривал на реющих в высоте острокрылых чаек, на скопившиеся в стороне облака, долго не пускавшие к Кижам лучи солнца, на сизые, изрытые ветром дали Онеги, на длинные зеленые островки.

 Экскурсанты быстрым шагом пошли дальше, к следующему «объекту», и здесь, на внезапно опустевшем пространстве, Валера увидел Кирилла с Машей. Они стояли за церковкой и о чем-то разговаривали. Вот Маша нагнулась, сорвала несколько цветков и поднесла к носу ромашку.

 — Не пахнет. Ты не заметил, что здесь цветы едва пахнут?

 Кирилл взял из ее рук цветок и понюхал.

 — А ведь и верно.

 Маша вырвала из круглой головки белой кашки несколько узеньких лепестков и поднесла к губам.

 — Несладкие!

 Кирилл тоже поднес к губам.