Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 11)
— Сами спросите у него.
— А кому берешь яички, не ему? — не унимался очкастый.
— Кому хочу, тому и беру, — отрезал Валера. — Хорошо, давайте двадцать яиц, а то эти дистрофики сейчас испустят дух.
— Наконец-то! — вдруг засмеялся Кирилл, он был выше Валеры на полголовы, и голос его раздавался сверху.
Лицо у Валеры горело. Он нечаянно коснулся локтем горячей руки Кирилла, стоявшего рядом, и отодвинулся от нее.
— Все? — буфетчица пододвинула к Валере пачки с печеньем и сахаром.
— Еще хлеба. — Валера хотел попросить, как велел Василий Демьянович, три буханки черного и три белых батона, но, покосившись на заметно выросшую очередь, попросил две буханки и два батона.
Получил сдачу и стал укладывать в авоську груз.
— Заготовитель! — сказал Кирилл. — Оптовик!
— Для обжор нужна карточная система! — опять подала голос длинноносая девчонка в полосатой кофточке, ее активно поддержали, буфет наполнился гамом и смехом.
Валера бочком двинулся к дверям.
— Не свались! — крикнул кто-то. — Всмятку разобьешься!
Валера вышел из дверей и столкнулся со старшим Архиповым. Поздоровался с ним, улыбнулся и, весь красный, неловкий и униженный, полез по трапу вверх, резко толкнул коленом дверь и услышал громкий всхрап Василия Демьяновича.
И вдруг рассердился на него и на Зойку, на этих безнадежных лежебок и лодырей, из-за лени которых он только что терпел столько насмешек.
— Подъем! — закричал Валера. — Через пять минут не встанете — пожалеете.
Лошадкины зашевелились под одеялами, стали зевать и потягиваться. Прихватив вафельные полотенца, Валера с отцом вышли из комнаты.
Надо было, наверно, предупредить его, что на палубе они могут наткнуться на Павла Михайловича; надо было, наверно, рассказать отцу, что Валера вынужден был поздороваться с ним, и о том, как высмеяли его Кирилл и очередь, но...
Но отец так быстро сбегал по трапу, что говорить обо всем этом было как-то неловко.
Умывались они, как и другие жители дебаркадера, с больших крапчатых валунов, занесенных сюда, очевидно, еще в ледниковый период. Валуны лежали у берега, рядом со сходнями. Вода была ледяная, но они мылись до пояса, а потом, чтоб согреться, долго и тщательно вытирались полотенцем с казенным штампиком на краю.
Валере стало хорошо от этого холодного ветра с Онеги, покрывшего его тело гусиной кожей, от плеска воды у камней, от радостных голубых просветов в сером, пасмурном небе, от реденьких стаек мальков, шнырявших внизу, у каменистого дна, а может, и от звончатой девчоночьей песни, доносившейся от палаток.
— Пап, а мне здесь нравится, — сказал Валера, — здесь даже воздух какой-то иной.
— Смотри не простудись на нем, — намекая на что-то, ответил отец. — Готов! — И, не дождавшись ответа, легко прыгнул с валуна на заскрипевшие сходни.
Когда они вошли в комнату, с коек нехотя сползали Лошадкины, и Валера презрительно посмотрел на них. Отец полез за механической бритвой, завел ее, и комнату наполнило ровное металлическое жужжание.
Тут на пороге появился Женя. В расстегнутой до пояса штормовке, небритый, уже не с тихими, а какими-то бесшабашными глазами. Мальчишка, а не ведущий конструктор какого-то там НИИ!
— Полпленки снял! — доложил Женя отцу. — Сегодня много света по сравнению с вчерашним днем, и даже на слабой цветной пленке должно получиться.
— Молодцом, — сказал отец. — Вы, я вижу, завзятый фотограф?
— Что вы, не завзятый... В отделе приказали: один кадр для себя, другой — для общества, в специальный фонд отдела. У нас такая традиция — в обеденный перерыв или после работы в институтском клубе показываем на экране диапозитивы или кинокартины для поднятия общего гуманитарного уровня ИТР, ну то есть инженерно-технических работников.
— А что вы снимали сегодня, если не секрет? — спросил отец.
— Часовенку Успения. Во всех ракурсах схватил и заодно поближе познакомился с нашими соседями.
— С кем? — отец выключил бритву.
— Ну с теми, что вчера прибыли за нами, — отец и сын. Ничего, занятные оба. Не думал, что встречу таких.
Отец отвернулся, большим пальцем нажал кнопку — ножи бритвы зажужжали — и, с силой вдавливая круглую головку в худую щеку, продолжал бритье.
ГЛАВА 11
— Когда же вы встали?— спросил Валера.
— Часа два назад, — сказал Женя. — Здесь обидно долго спать. Вы знаете, утром было совсем другое освещение. Как здесь все меняется.
Потом в ожидании, пока Василий Демьянович с Зойкой умоются и приведут себя в порядок, Валера с Женей бродили по баку давно отслужившего свое лихтера и смотрели на остров — длинный, безмолвный, в лугах и желтых полосах сжатой ржи, в стогах сохнущего сена, в кустиках, буграх и крошечных отсюда церквах, чьи силуэты смутно выделялись на фоне низкого, облачного неба.
— Просторно здесь, — сказал Женя, просто сказал, по-дружески, будто ничего, кроме симпатии, не испытывал к Валере. — Молчаливо. Задумчиво. Словно остров думает о чем-то.
— Не очень-то молчаливо, — Валера кивнул на камни у берега, откуда раздавался Зойкин визг и плеск студеной воды — так и казалось, что она визжит специально для того, чтоб опровергнуть Женю.
— Веселая девочка,— сказал Женя,— ты что, не любишь таких?
— Люблю, — ответил Валера и тут же спохватился, подумав, что Женя может все понять не так, как надо, и поспешил поправиться: — Люблю, но зачем все время шуметь и визжать? И поучать других? Есть у Лошадкиных что-то общее...
— И Зоя поучает? — удивился Женя. — Ух какой ты беспощадный малый — никакого снисхождения!
Валера улыбнулся, хоть и не был до конца уверен, что это хорошо — быть в таком деле беспощадным.
После умывания Василий Демьянович принес с камбуза дебаркадера чайник — выклянчил у шкипера, они впятером шумно завтракали, и от Зойки, от ее разрумяненных щек опять исходил запах «Поморина», вызывавший ощущение радости, здоровья и беспечности.
— А где ж твои деревянные побрякушки, которые ты получила напрокат? — небрежно спросил Валера.
— Отдала... Они прекрасные! Из карельской березы, и стоят чуть больше пятерки... Сегодня же купим! И еще есть в палатке такие же значки с выжженными церквами... Кирилл показывал. Прелесть! Папа обещал купить две шкатулки, мне и Лизке. Правда, папа?
— Что обещал две — не правда, — Василий Демьянович подмигнул Валере. — А вот на значки разорюсь, куплю твоим сестрам по штуке. — И посмотрел на Валериного отца. — Ну так, значит, идем к ансамблю?
Отец ничего не ответил, и это уже было неплохо: хоть не возражал.
Зато Зойка подхватила это слово и зачастила:
— Идем! К ансамблю! К ансамблю!
Видно, ей очень приятно было произносить это слово, и она выговаривала его церемонно и чуточку надменно: ансамммбль... Вообще, со вчерашнего вечера она слишком разошлась, вообразила невесть что, не поняла шуток.
«Где сейчас Кирилл с Павлом Михайловичем? — неожиданно подумал Валера, когда они, спустившись по сходням, проходили мимо двухэтажного, черного, заброшенного на вид сарая. — Там уже, наверно, на погосте. Они и Женю чем-то поразили... Чем, интересно?.. Как держаться теперь с Кириллом? Надо показать, что и он, Валера, не лыком шит...»
Они шли дорогой, той же вчерашней дорогой, той же — и совсем новой!
На этот раз Валера обратил внимание, что слева от них возвышался довольно высокий, длинный, каменистый, скудно поросший травою холм с большим накренившимся крестом вверху; мимо медленно двигались тяжелые облака, и казалось, это они сдвинули крест.
— Жуткая картина! — сказал отец, заметив, что Валера смотрит на крест. — Между прочим, он не могильный, а памятный, поставлен в память какого-то события. А этот холм называется Нарьиной горой, и, по легенде, именно на ней хотели воздвигнуть храм Преображения и уже завезли бревна, да по воле всевышнего они оказались там, где сейчас стоит эта церковь; снова перетащили бревна на эту гору, и снова наутро они оказались там же.
— Не пугайте меня, Олег Петрович, — жалобно попросила Зойка. — С нами ничего здесь не случится?
— С тобой? — удивленно спросил Женя. — При такой многочисленной охране?
— Этот остров находится во власти святых сил, — начал Василий Демьянович, — и полон разнообразных чудес, не говоря уже о плотниках, которые...
— Ясно, — оборвал его отец, и Лошадкин виновато замолчал.
«Обязательно залезу на эту гору», — подумал Валера, поскользнулся, перевел взгляд с креста под ноги и только сейчас заметил, что на грязноватой, непросохшей еще дороге отпечатана уйма разных следов: рубчатых — от резиновых сапог, клетчатых — от кед, с отдельными углублениями — от туристских ботинок, вафельных — от старомодных калош, которые могла надевать лишь Анна Петровна.
Лошадкин перехватил Валерин взгляд:
— Следы... Сколько следов! И все тянутся к ансамблю!
— А куда ж еще? — сказал отец. — Вот увидите — скоро выпустят под названием «Кижи» семейное мыло и эффективнейшее средство от блох или клопов под тем же названием!
— Опять завелся? — вздохнул Василий Демьянович.
А Валера думал о Кирилле: не считает ли он его теперь жадиной? Как глупо держался с этими ребятами.
За кладбищем им повстречался рыбак в жестком милицейском плаще, с удочками и ведром. Лицо у него было небритое, угрюмое и даже злое.