Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 10)
Дома у них сейчас все по-прежнему. Так же висят на своих местах иконы, яркая керамика, печные изразцы и прялки. Павел Михайлович, заходивший раньше к ним, осторожно трогал все, снимал иконы со стены, осматривал с тыльной стороны сухое до звона дерево, пазы и клинья, сделанные для того, чтоб икону не коробило, не вело со временем, трогал руками красочный слой, вглядывался, чтоб понять, как говорил он, тайну письма, загадку непостижимой выразительности плоских иконных лиц. Валера не понимал этого: какая там «непостижимая выразительность»! Примитив, беспомощность, неумение выписать лицо во всех оттенках и переходах, однообразие красок. Все иконы ужасно похожи друг на друга, точно писал их один и тот же богомаз. Каждый из отцовских приятелей старался обзавестись хотя бы одной иконой, а у отца уже с десяток их. Он никогда не восторгался ими и на вопросы Валеры, почему иконы сейчас так ценятся, отвечал шуткой: «Потому что их писали яичными красками, на каждую икону пошло не меньше ста куриных яиц...» Однажды заглянувший к ним Валерин приятель увидел их и ахнул: «Вы что же это, богу молитесь? Вот возьму и скажу всем в классе — куда денешься тогда?» — «Глупый ты, — оборвал его Валера, — отец собрал их не для молитв...» Но сам-то Валера, говоря откровенно, был в чем-то согласен с приятелем. Однако Павла Михайловича радовали не только их иконы. Так же осторожно брал он в руки какую-нибудь прялку, глазурованный изразец с изображением белого лебедя на синих завитках волн, деревянную резную игрушку или медный литой складень и приводил своими тонкими пальцами, словно повторял «таинственный», как он говорил, путь резца, кисти или ножа и вникал в «тайну волшебства» древних мастеров. Валера не замечал этой таинственности и этого волшебства, однако чутко прислушивался к каждому слову Павла Михайловича. «Кириллу бы это показать, — сказал однажды со вздохом, — он это чувствует лучше меня». — «Приходи в следующий раз с ним! — тут же обрадовался отец новому предлогу позвать Павла Михайловича. — Свожу вас к Василию Демьяновичу. Вот у кого сокровищ! Всю жизнь, можно сказать, посвятил этому». — «Крупный грабитель? — спросил Архипов. — С тобой делится частью добычи?» — «Да нет, — улыбнулся отец, — добродушное существо и фанатик, рыскает в отпуск по деревням, шарит по чердакам и кладовкам и так расхваливает, так восторгается находками — все почти что даром получает...» — «Наиболее опасный вид грабителя, — заметил Павел Михайлович. — Не занимается перепродажей? Предметы русской старины теперь доходный бизнес...» — «Что ты! Если и приносит что мне, так или дарит, или берет столько, во сколько ему обошлось. Теперь и сам увлекся ремеслом и стал кое-что делать: у него дома вместо кресел есть два пня с вырубленной сердцевиной, вместо люстры повесил медузу из лакированного корня и обклеил ее засохшими кленовыми листьями». — «Словом, оригинал», — улыбнулся Павел Михайлович. «Первостатейный! И краснобай, и говорун, и помешался на Древней Руси».
Валера ежился под одеялом, думал об отце и своем доме. На столике возле книжных полок, плотно уставленных томами по истории Карамзина, Ключевского, Соловьева, Покровского и даже какого-то кадета Милюкова (отец удачно купил оптом эту библиотеку у вдовы одного скоропостижно скончавшегося историка), всегда лежала стопка отцовских брошюрок; эти книжечки ценой в десять-пятнадцать копеек отец щедро раздаривал всем своим, маминым и даже Валериным гостям и с маху сопровождал разными шутливыми надписями, и гости горячо благодарили его. Однако Петру Михайловичу он не решился дарить эти брошюры, а только показывал и виновато улыбался: «Вот еще одна вышла в популярном изложении, для широких масс, дарить тебе не смею...» И Павел Михайлович не протестовал, как другие, не заверял отца, что он излишне скромничает, и не требовал немедленно надписать и подарить, а говорил: «Неволить не буду, подаришь когда-нибудь такую, какая самому понравится. Мне кажется, Олег, ты слишком много суетишься, распыляешься, и тебе некогда сосредоточиться и подумать».
Внезапно в комнате послышался шорох. Валера насторожился и незаметно повернул голову в ту сторону. Анна Петровна отложила одеяла и, как лежала, в лыжных брюках и байковой кофте, на цыпочках подошла к окну, где на стуле стоял раскрытый этюдник и были разложены кисти, окунула кисточку в стакан и начала рисовать.
Где-то за окном кричали разбуженные чайки, дебаркадер едва заметно покачивался, внутрь помещения струилась тихая и странная белая ночь, и кисть медленно ходила по белому листу бумаги, приколотому к фанере. Валера смотрел на Анну Петровну, смотрел и думал, что она, как и эта ночь, странная и призрачная — не спит, как все люди, она хочет что-то нарисовать, изобразить на листе бумаги и всматривается в белую северную ночь и рисует, окунает кисть в стакан, окунает, окунает, окуна...
ГЛАВА 10
Проснулся Валера от криков, смеха и звона посуды. Несколько минут он смотрел в потолок, на котором колыхались блики от воды, и пытался понять, где он и что это за крики. Потом тихонько встал, оглянулся и в трусах и майке подошел к окну. На берегу, возле кустарника стояли палатки, рядом горел костер, и с полотенцами бегали и дурачились какие-то туристы.
Откуда они?
Вчера берег в том месте был безлюден и тих.
Комната уже наполовину опустела: в ней не было ни архитекторов-«повышенок», ни рыбака и его грязных сапог с вонючими портянками, ни Жени, ни Архиповых, и Валера почувствовал легкость.
Лежали на койках, как и следовало ожидать, Зойка, ее папаша и Валерин отец. Он всегда вставал рано, возможно, он и сейчас не спал.
Зато не было никакого сомнения, что Лошадкин спит по-настоящему: он шумно отдувался, складывая и растягивая губы, а потом снова подбирал их; не отставала от него и Зойка, но спала она тихо: слегка посапывала, и ее темные волосы даже не слишком свалялись на подушке.
Неожиданно Валера увидел рядом уже просохшую, приколотую к фанере акварель, которую ночью рисовала Анна Петровна: берег с вытащенными лодками, банька, а за ней часовня Успения с двумя главками — сейчас она не казалась жалкой; все тона были приглушены, таинственны, слегка смазаны... Красиво!
Валера посмотрел туда, куда смотрела ночью женщина, и только теперь увидел, что берег и в самом деле красив. Правда, уже было утро, и исчезла таинственность, приглушенность красок, но он теперь видел этот берег новыми глазами.
У палаток стало тише, слабо дымил костер, и до Валеры едва доносился ребячий говор и хохот: видно, у туристов был завтрак. Валера вспомнил о просьбе Василия Демьяновича. Поспешно оделся и с авоськой в руках заспешил вниз. В буфете за столиком сидели два человека и в молчании тянули из бутылок пиво. Буфетчица тряпкой смахивала с прилавка крошки, и Валера быстрым взглядом осмотрел витрину под стеклом и полки.
— Дайте десять пачек печенья, — попросил он, — пять пачек сахару и тридцать яиц.
— Сколько? — переспросила буфетчица, худенькая женщина в белом, не первой свежести халате.
— Тридцать, — повторил Валера.
— Куда тебе столько? — Буфетчица смерила его глазами с ног до головы. — Высиживать их собрался?
Валера даже не хмыкнул.
— Я не один... — В это время в буфет кто-то вошел, поздоровался, и Валера узнал Кирилла. Кирилл подошел к стойке и бросил ему: «Привет, призер!» Валера едва заметно кивнул и стал смотреть, как буфетчица роется где-то внизу, под прилавком, выкладывая пачки печенья и сахара. Потом она неторопливо отсчитывала яйца, и скоро у прилавка образовалась небольшая очередь: понабежали прыткие ребята в свитерах, ковбойках и куртках — не они ли раскинули этот лагерь?
Буфетчица пододвинула яйца.
— Ой, а нам хватит? — испуганно спросила тоненькая длинноносая девчонка в полосатой кофточке и узеньких брючках. Мы из похода и все поели.
— Яичек на всех может не хватить, — предупредила буфетчица.
— Слышал? — Кирилл громко постукал пальцами по стеклу витрины. — И здесь хочешь, быть первым?
— Ничего я не хочу.
— Тогда умерь, пожалуйста, аппетит. Прошу от имени общественности.
— А я не только себе беру! — огрызнулся Валера. — И здесь не висит объявление, сколько можно брать и сколько нельзя.
— А тебе нужно, чтоб висело?
— Нужно! — И вдруг Валера почувствовал, что на него смотрит не один Кирилл, а все туристы — конечно, это школьники, может быть, они и вправду голодные. Валера стал медленно и непоправимо краснеть. — Нас пятеро...
— Видал, какие у вас рюкзаки! — кажется, решил доконать его Кирилл. — На месяц продуктов захватили!
— А вам кто мешал захватить? — гнул свое Валера. — У нас взрослые люди, и...
— И поэтому едят, как удавы? — сказал кто-то, и в очереди громко прыснули.
— Один ваш толстяк с японским браслетом запросто проглотит десяток яиц вместе со скорлупой! И не крякнет.
Очередь опять грохнула. Уж это отпустил не школьник, а незнакомый очкастый старожил, видевший их вчера на дебаркадере. Валера уже был не рад, что начался спор. Он решил не сдаваться до конца.
— А я что, виноват? — сказал он.
— А браслет у него от высокого давления? Гипертоник? — не прекращал натиска очкастый. — Бедняга! На юг врачи ездить запретили, так он прикатил на Север, на старину? Да?