Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 9)

 — Ну где вас там черти гоняют?! Мы все так проголодались, что шатает. Пожуем кое-что и к церквам! Дождик-то уже, можно сказать, прошел!

 — Я на этот раз не попутчик вам, — ответил отец, — а поесть не откажусь.

 — И у меня еще нога не прошла, — поддержала отца Зойка, но голос у нее был такой довольный, лукаво-радостный, что было совершенно ясно — дело не в натертой ноге.

 — Надень кеды, — посоветовал Василий Демьянович, — они мягкие, И ноги перестанут болеть.

 — Зачем мучить себя? — продолжала хитрить Зойка. — Мы и завтра и послезавтра успеем налюбоваться заповедником. Правда, Валера?

 — Нет! — рубанул Валера и дал себе слово, что больше не посмотрит на нее; ни на нее, ни на этого Кирилла, которому он так еще и не ответил за «эксперта», но теперь вина того явно увеличивалась, и хотелось напрочь срезать его чем-то.

 Василий Демьянович торопливо постелил на столе газету «Известия» и разложил на ней недоеденную в поезде снедь.

 Между тем на удобной угловой койке, уже глубоко и основательно всхрапывая, спал рыбак: спал не раздеваясь, прямо на покрывале. На спинке койки висели его милицейский плащ и грязная телогрейка, а рядом стояли громадные и всесокрушающие резиновые сапоги, и на них висели аккуратно расправленные вонючие портянки.

 — А ты, Женя, пойдешь? — Лошадкин внезапно перешел с ним на «ты».

 — Пойду. Будут ли еще такие тучи над Кижами?

 Отец ел не разговаривая, и Зойка ела молча, изо всех сил стараясь не встречаться с Валерой глазами. Анна Петровна с Татьяной сидели у окна и рисовали.

 Скоро явился в комнату старший Архипов, Кирилл подошел к нему, и они стали негромко переговариваться.

 Валере было неуютно, тоскливо от всего этого — и от неладов отца с Архиповым, и оттого, что Зойка перестала обращать на него внимание, и от этих темно-серых туч, собравшихся над островом. Небо висело совсем низко, и, наверно, поэтому остров казался более плоским и пустынным. Теперь это был не столько остров Тоски и Одиночества, сколько остров Предательства.

 ...Стук, стук, стук топоров несется над погостом. Все выше лезут в небо венцы. Внизу, в тени встающего сруба, крутит босоногий мальчишка ручку точила; плотник в холщовой рубахе и лаптях держит топор: поет сталь, искры, как огненные комары, струей летят из-под лезвия; пробует мужик большим пальцем острие: «Еще верти! Еще! Чтоб волос брал!»; и потом уже лезет по доске на леса. Летит сверху щепа, летят сверху голоса и смех.

 В полдень приходят молодки с узелками и кошелками; плотные молодки, грудастые, в белых расшитых платочках, глаза из-под светлых ресниц посверкивают. «Эй, мужики, шабашить! Щи и каша стынут!..» — «Погодите, бабоньки, — летит сверху. — Вот довяжем венец — тогда!» И снова стук, сочный, гулкий, радостный. Летят вниз кривая пахучая щепа и капельки пота. Не могут мужики спуститься на землю; подгоняют бревна, кончают угол. Золотится под рукой растопленная смола, звенит сталь. И Мастер не гонит их, сам сжимает стянутыми от мозолей ладонями топорище и вскидывает топор — забыл про голод, забыл про усталь; мягко, точно, звучно входит в древесину отточенное лезвие, отваливая лишнее, оставляя нужное... День бы работал, ночь бы работал... Э-эх!

 Бегут облака, как парусный флот Петров, только что спущенный со стапелей. Крепнет Русь, набирает в новые тугие паруса попутного ветра; бежит надоедливый швед; не к прикладу ружья — к сохе, к рыбачьему веслу и плотничьему топору скоро лягут мужичьи руки. И тогда уж дозволит царь вздохнуть людям от нужды и бесправия... Ярится солнце, шумит с Онеги ветер — сушит на высоте горячие мужицкие лбы, сушит пот на лопатках, выпирающих из-под холстин. Ладно, прочно, плотно ложатся друг к другу теплые, нагретые солнцем бревна, ложатся в громадный сруб медленно взлетающего к небу храма о двадцати двух главах...

 ГЛАВА 9

 Ушли они втроем, и не было на душе у Валеры никакой радости и облегчения.

 Далеко не ходили, побродили вокруг небольшой и довольно жалкой, по мнению Валеры, часовни Успения, которая была неподалеку от дебаркадера, в деревне Васильево. Странное дело: одна старая жилая избенка с белыми рамами, широкое жиденькое дерево около, темная убогая банька вблизи и напротив, через дорогу, двухэтажный сарай с почерневшими от времени и копоти бревнами — и это называлось деревней Васильево! Это было написано на доске, прикрепленной к шесту на дебаркадере.

 На часовенке тоже была дощечка с кратким описанием этого редкостного памятника архитектуры... Даже смешно — ничего ведь особенного не было в нем! Валера с Лошадкиным и Женей побродили по сырому бугристому лужку, заодно обследовали большой полузатопленный лихтер, служивший причалом дебаркадеру.

 Василий Демьянович оглядел с его палубы простор, задумчиво подвигал морщинами на лбу, обвел рукой Кижи и другие острова и протоки Онеги.

 — Так вот он какой, наш Север! Серенький, скромный, тихий, — сказал он. — Был здесь когда-то самый центр, сердцевина русской жизни: возвышались и падали княжества, кипели страсти, гремели сечи, менялись в Новгороде князья, служились молебны, чтоб не явились сюда с гиканьем, свистом и пожарами жестокие монголо-татары, и они не дошли до этих мест. И никогда тут люди не знали крепостного права. А потом... Потом главная дорога русской истории передвинулась южней, к Москве, а здесь остались тишина, нетронутые деревянные церквушки и незамутненная чистота народной памяти... Ведь здесь же, здесь были записаны былины об Илье Муромце и Микуле Селяниновиче, о Владимире Красное Солнышко и стольном граде Киеве... Что б делали мы, если б не жили на этих берегах великий сказитель Рябинин и великая вопленица Федосова!..

 Валера, признаться, плохо слушал учителя физики. А Женя кратко сказал:

 — Спасибо, Василий Демьянович, за лекцию.

 — Может, я не прав? — насторожился Зойкин отец. — Увлекаюсь? Отсебятину несу?

 — Нет, что вы, все в общем правильно, — заметил Женя, — все, кроме одной мелочишки, кроме того, что население этого доброго поэтичного Севера невыносимо страдало от поборов, безжалостно сгонялось на железоделательные заводы и считалось «пашенными» солдатами: и землю пахало, и несло военную службу, и костьми ложилось за царя-батюшку на войне; хозяйства разваливались, и крестьяне то и дело слали царям и царицам челобитные, чтоб было все по справедливости. Толку от них было немного, и крестьяне с кольем и дубьем шли на воевод, подымая народ, били всполох колокола Преображенской церкви в Кижах — это всегда был бунтовщицкий остров. А чем все кончилось? В ограде, возле этой великолепной двадцатидвухглавой церкви каратели из пушек расстреляли восставших и, сломив сопротивление, каленым железом выжгли на лбу и щеках у вожаков «воз» — возмутитель — и сослали на вечную каторгу.

 Лошадкин почесал толстую шею, потянулся и вздохнул:

 — И это было, не отрицаю, тоже читал... Из пушек у храма божьего. Ужас! Да, нелегко жилось здесь простому народу. — Василий Демьянович помолчал и уже другим, более спокойным и трезвым голосом велел: тот, кто завтра проснется первым, должен немедленно сбегать в буфет и еще купить про запас печенья, хлеба, сахару и десятка три яиц, потому что магазина и столовой здесь нет, все придется готовить самим, а жить им здесь еще дней семь, и надо, чтоб всего хватило.

 Когда они вернулись, в комнате уже горела люстра. Архиповых и «повышенок» на месте не было. Зойка и рыбак крепко спали — Зойка под одеялом, а рыбак в той же позе, в какой они его оставили, и лишь всхрапывал он более громко и воинственно.

 Отец тоже лежал на своей койке и смотрел в потолок. Он встретил их вопросом:

 — Интересно побродили?

 — Отменно, — проговорил Лошадкин, — далеко не ходили. Поздновато уже, да и сыро. Завтра все облазим.

 — Я думаю, завтра вечером можно и уехать, — медленно и раздумчиво сказал отец, и сердце у Валеры сжалось от боли и недоумения: а как же встреча с Андриевским?

 — Да ты что? — возмущенно вскинулся на отца Василий Демьянович. — Для того ехали, чтоб на один день?

 — В Кижах уже все ясно, — проговорил отец, — здесь не так много смотреть. А в оставшееся время можно съездить в Кондопогу — там стоит на мысу Успенская церковь, говорят, она лучше всего, что имеется здесь.

 — Очень сомневаюсь, — тут же перебил его Лошадкин. — Здесь надо пожить, Олег. Над Кижами еще разойдутся тучи, выглянет солнце, и будет прекрасно. Верно я говорю, Валер?

 Валера рассеянно кивнул. «Неужели, — думал он, — отец готов даже пожертвовать встречей с Андриевским и, может быть, всем своим будущим? Где ж его точный расчет, выдержка, мудрость? Сам ведь говорил, что надо быть выше эмоций!»

 Потом Валера лежал на койке, поеживаясь под ненадежным одеяльцем, смотрел, как полощутся шторы от ветра, гулявшего в комнате, как глядит на них через огромные окна серебристо-серая, вкрадчивая, призрачная северная ночь — светло, можно читать, если посильней напрячь глаза. Все в комнате уже спали или делали вид, что спали. Внезапно Валера почувствовал, что его койка слегка пошатывается, слегка кренится, а вместе с ней кренятся пол, потолок и окна со шторами, кренятся и возвращаются в старое положение. «Так это ж волна покачивает дебаркадер! — понял он и обрадовался своей догадке. — Ведь дебаркадер как-никак находится на плаву и является судном, хоть и без двигателя, это Онега подхлестывает его под борт...»