Анатолий Миронов – Экстрадиция: историко-правовое исследование (страница 5)

По мнению Г. Л. Вербловского, в выдаче проявляется зависимость одного государства от другого[58]. Однако надо иметь в виду, что автор говорит не о вассальной зависимости; другими словами, его нельзя воспринимать буквально. Речь идет о том, что преступлением, совершенном в одном государстве, повреждается «юридический организм», который не может быть исправлен без помощи другого государства, на территории которого оказался виновный. Таким образом, имеется в виду взаимная помощь и сотрудничество в противодействии преступности. Д. П. Никольский замечает, что институт экстрадиции как бы смягчает положения территориального действия закона в пространстве, законодательно закрепляет «начала международного общения» в сфере уголовной юстиции[59].

Следует заметить, что теория международного общения охватывает несколько учений, среди них выделяется интернациональная (космополитическая) доктрина. Она зиждется на признании необходимости поддержания правового порядка не только в своей стране, но и в другом государстве. Лицо, совершившее посягательство на интересы какого-либо государства, должно быть преследуемо везде, где бы оно ни находилось. Прежде всего право преследования принадлежит тому государству, на территории которого совершено преступление. «Государство может наказать за преступление, совершенное за его пределами; но эта деятельность его не самостоятельная, а вспомогательная: право суда и наказания сначала принадлежит тому государству, в котором преступление совершилось»[60].

Примерно так же оценивает значение рассматриваемого института Н. С. Таганцев. Он пишет: «Обязанность по охранению правового порядка, налагаемая на государство его международными отношениями, может быть выполняема независимо от суда над бежавшими к нам преступниками и посредством их выдачи другому государству для суда и наказания… Государство … не может оставаться безразличным к лицам, учинившим где-либо преступное деяние и бежавшим на его территорию… Выдача есть такой же юридический институт, в котором проявляется карательная правоохрана государством юридических благ, как и суд за преступные деяния…»[61]

Аналогичная характеристика института выдачи преступника встречается в работах и других криминалистов XIX в. (например, А. Ф. Кистяковского[62]).

В экстрадиционной практике возникали вопросы, которые непосредственно не находили отражение в межгосударственных договорах о выдаче. К числу таковых, например, в теории права относили возможность выдачи лица, случайно оказавшегося на территории страны убежища. Позиции ученых по этому поводу разнились.

Логика рассуждений сторонников выдачи преступников в указанной ситуации в целом была следующей. Коль скоро в ряде конвенций говорится о беглом преступнике, т. е. о лице, осознанно бежавшем в другую страну с целью избежать наказания за совершенное преступление, то, следовательно, этим уже предопределялся вывод о невозможности его выдачи запрашивающему государству. Д. П. Никольский в связи с этим замечает: «Но такое заключение было бы ошибочно, потому что не во всех конвенциях можно найти указанный термин, поэтому нельзя на словах некоторых только конвенций основать утвердительного ответа»[63].

К числу дискуссионных относились и другие вопросы, например, о первичной и повторной выдаче; реальной и условной выдаче; окончательной и временной выдаче; передаче выданного преступника государством места совершения преступления третьему государству; осуждение за совершение двух и более преступлений при условии, что в запросе о выдаче указывалось лишь одно деяние; удержание лица в государстве места совершения преступления после отбытия им наказания и др.

Резюмируем изложенное.

1. История экстрадиционного права в литературе рассматривается в неразрывной связи с генезисом права убежища. Это вполне объяснимо, поскольку указанные институты генетически связаны, имеют в качестве выдаваемого (или, наоборот, невыдаваемого) лицо, совершившее преступление, хотя и находятся при этом на диаметрально противоположных точках континуума. Применение одного института исключает применение другого. Если право выдачи преследует цель привлечения лица к уголовной ответственности за преступление, совершенное на территории другого государства, или обеспечение отбывания наказания, назначенного судом другого государства, то право убежища, возникнув, как и право выдачи преступника, в древности, выполняет иную функцию, обусловленную межобщинными отношениями, – ограничения кровной мести.

2. Экстрадиция вызвана к жизни потребностями практики в целях обеспечения неотвратимости наказания за совершенное преступление независимо от того, на территории какого государства было учинено деяние и задержан виновный. Институт выдачи, будучи непосредственно связанным с международным сотрудничеством в сфере противодействия преступности, обусловил становление согласованных правил и принципов экстрадиции, в том числе положений, гарантирующих права экстрадируемого лица.

3. Правовая база экстрадиции складывалась неравномерно. Наибольшее количество межгосударственных договоров о выдаче Россия заключила в период с 1866 по 1911 г. При этом надо иметь в виду, что нормы об экстрадиции содержались не только в специальных актах, но и в конвенциях, посвященных мореплаванию и международной торговле.

§ 2. Закон об экстрадиции 1911 года: концептуальные основы, общая характеристика

Вопрос о подготовке специального закона, регламентирующего экстрадицию преступников, в России конца XIX в. обсуждался достаточно часто. К этому времени уже было заключено около 30 межгосударственных соглашений о выдаче лиц, совершивших преступления, с рядом стран Западной Европы, Северо-Американскими штатами и Японией[64]; иначе говоря, был наработан определенный законодательный опыт регулирования экстрадиции, однако единого нормативного акта не было.

Необходимость принятия специального закона, регламентирующего вопросы выдачи преступников, отмечалась еще при подготовке проекта Уголовного уложения, а его концептуальные основы были отражены в Высочайше утвержденном 22 марта 1903 г. мнении Государственного Совета. Последнее предписывало министрам юстиции и иностранных дел разработать и представить соответствующий проект закона П. А. Столыпину для внесения на предварительное рассмотрение Совета министров[65].

Проект закона 19 марта 1911 г. был утвержден Государственной Думой Российской империи, а затем одобрен Государственным Советом и подписан императором Николаем II. 15 декабря 1911 г. закон «О выдаче преступников по требованиям иностранных государств» был опубликован и с 1 января 1912 г. вступил в действие[66]. В связи с принятием этого закона Россия вошла в число государств, имеющих специальный нормативный акт, регламентирующий вопросы экстрадиции.

В литературе встречаются утверждения, что указанный закон предусматривал общие правила экстрадиционных процедур, наработанных в Европе[67], т. е., по сути, отрицается российская законодательная основа данного акта. С этим вряд ли можно согласиться. Во-первых, сопоставление норм закона о выдаче и норм европейского экстрадиционного законодательства показывает, что многие положения российского нормативного правового акта по своей проработанности превосходят зарубежные аналоги; во-вторых, ученые, специально исследовавшие данный закон, подчеркивают его оригинальный характер[68].

Надо иметь в виду, что закон о выдаче действовал не самостоятельно, а как структурная часть Устава уголовного судопроизводства, куда был включен в качестве гл. 12. Нумерация статей была достаточно оригинальна: номера содержали две цифры: основная отражала порядковый номер по Уставу, а вторая (индекс) – порядковый номер по закону о выдаче. Таким образом, в Уставе положения об экстрадиции преступника располагались под номерами 852.1–852.25.

К моменту принятия Закона о выдаче в мировой экстрадиционной практике произошла существенная трансформация. В частности, к концу XIX в. изменился подход к оценке экстрадиции. Если на протяжении длительного времени она воспринималась «фактом политическим», добивались выдачи «в большинстве случаев политических врагов, от которых выгодно было избавиться»[69], т. е. выдача выступала сделкой правителей двух стран, то в конце XIX в. экстрадиционная практика в целом уже основывалась на договорах, заключаемых государствами. При этом принцип взаимности, часто использовавшийся ранее, по сути, потерял свое первоначальное значение, превратившись в дополнительное условие выдачи, сфера его действия значительно сузилась. В случае же применения выдачи преступника исходя из указанного принципа процедура экстрадиции обременялась формальными условиями. Таким образом, экстрадиция из политической сделки превратилась в правовой институт, в первую очередь международного права, а также в институт оказания международной правовой помощи.

«Завершением прогрессивных нововведений в мировую экстрадиционную практику… было принятие в ряде государств специальных законов о выдаче, хотя отдельные нормы о выдаче уже появлялись в законах ряда стран и ранее… В них государства определяли свою политику по вопросам выдачи. Для каждого принявшего их государства закон выполнял функцию директивного указания при заключении ими соглашений о выдаче.