Анатолий Миронов – Экстрадиция: историко-правовое исследование (страница 3)

Некоторые современные ученые[34] отсчет истории экстрадиции ведут с Договорной записи со Швецией от 19 октября 1649 г.[35], согласно которой страны условились выдавать всех перебежавших после 1 сентября 1647 г. лиц и «впредь никаких перебежчиков не принимать и с одной стороны на другую не подзывать и не подговаривать»[36].

Этим памятником русского права все перебежчики делились на две группы. К первой относились те, кто со времени Столбовского мирного договора[37], т. е. с 1617 по 1646 гг., переехал из Швеции в Россию. Этих «причинных и непричинных нашенных и иных всяких людей» решено было считать «безо всякой розни» русскими подданными. Аналогичное правило распространялось и на лиц, оказавшихся в Швеции, – они признавались шведскими подданными. «Любопытно, – отмечает Д. П. Никольский, – …русское правительство считало этих перебежчиков из Швеции как бы некоторым благодеянием неба, ниспосланным для умножения населения в России, потому обязалось выплатить за них шведскому правительству королевы Христины 190 000 руб., т. е. сумму очень крупную по тому времени. В “записи” подробно указан порядок выдачи и передачи этих денег в Швецию[38].

Во вторую группу входили лица, бежавшие из России в Швецию или из Швеции в Россию после 1 сентября 1647 г. Они подлежали взаимной выдаче. Эти перебежчики были крепостными крестьянами, помещики должны были сообщать об их побеге. Если же последние скрывали факт побега или искажали его обстоятельства (например, заявляли, что крепостные перебежали в Литву или умерли), то в случае выявления обмана помещик подлежал смертной казни, а в отношении перебежчиков направлялось требование об их выдаче. В случае смерти перебежчика в стране убежища его имущество должно было выдаваться стране-истцу.

Организацией выдачи занимались особые комиссары. Если перебежчик возражал против экстрадиции, утверждая, что бежал до 1 сентября 1647 г., то споры предполагалось «разводить крестным целованием». Лица, необоснованно включившие перебежчиков во вторую группу (т. е. прибывших в страну после 1647 г.), подлежали строгому наказанию.

Следует заметить, что Договорная запись обладала ретроактивностью, т. е. распространялась на деяния, имевшие место до ее принятия. На действия, совершенные после ее вступления в силу, распространялась ст. 2 °Cтолбовского мирного договора. Правом требования экстрадиции наделялись воеводы и губернаторы. Они же несли ответственность за невыполнение требования о выдаче беглого, а также возмещали убытки тому, «из-за кого тот перебежчик бежал», т. е. его господину, помещику.

Строго говоря, Договорная запись регулирует выдачу не преступников, а вообще иностранных подданных, независимо от того, обвинялись ли перебежчики в совершении какого-либо конкретного преступления[39]. Вероятно, логика составителей документа была следующей: коль скоро бегство как таковое само по себе влекло выдачу, то, следовательно, и всякий беглый преступник подлежал экстрадиции. Разумеется, документ не содержит определения условий выдачи, а тем более – каких-либо гарантий прав экстрадируемого. «Но тем не менее и в такой несовершенной форме этот договор допетровской эпохи доказывает, что и московскому правительству присуще было сознание если не солидарности, то, по крайней мере, интереса своего в международном обеспечении преследования преступников. Если бы такого сознания не было, то и самый договор не мог бы возникнуть»[40].

В дореволюционной литературе появление экстрадиции как международно-правового акта связывают с указанной Договорной записью[41]. Причем отмечается, что «…Петровская реформа не создала международных отношений и договоров – они были и раньше Петра, но она сделала их более определенными, поставила их на более твердую почву. Дальнейшая история выдачи в России вращается главным образом около выдачи дезертиров из сухопутных армий и флота. Для первых заключались карательные конвенции, а относительно вторых говорилось в договорах торговли и мореплавания»[42].

Основы экстрадиции, заложенные в Договорной записи, получили дальнейшее развитие в Договоре России со Швецией 21 июня 1661 г. «О вечном мире между обеими державами» и конвенциях о выдаче 1798, 1801 и 1810 гг.

Статья 21 Договора содержит определение о выдаче преступников. В ней говорится: «…всех тех, которые после сего вечного миру и договору, для измены, душегубства, татьбы или для каковы причины то не может быть, так же и те, которые и без причины… перебегут одни или с женами и с детьми; и тем причинным людям, и всем перебежчиком, каковы природы они ни могут быть, с женами и с детьми, и со всем, что они украли, пограбили или инако с собою увезли, когда та часть, от которой они сбежали, о том попросит от другой части, без отказу назад выданы им быть, чтобы приехать им на свои прежние места».

Характеризуя эту норму, Э. Симсон указывает, что выдача распространялась не только на перебежчиков, как по Договору 1649 г., но и на преступников. Это обстоятельство подчеркивает прогрессивный характер экстрадиционного акта[43].

О собственных гражданах в Договоре ничего не говорится, поэтому может сложиться ложное впечатление о том, что они также входили в число экстрадируемых. Однако это не так. «Изъятие собственных подданных от выдачи было делом, которое разумелось само собою, так что не считали нужным упоминать о нем. Но также из определения Договора видно, что речь идет только о подданных требующей стороны. Говорится “без отказу назад выданы им быть, чтобы приехать им на свои прежние места”. Назад мог быть выдан тот, который раньше жил в области требующей стороны, только ее подданный»[44].

Если посмотреть на заключаемые в начале XIX в. договоры о выдаче с точки зрения географии, то очевидным становится непреложный факт: Россия, прежде всего, стремилась урегулировать отношения в экстрадиционной сфере с сопредельными странами. Так, 13/25 февраля 1804 г. был заключен договор о выдаче с Пруссией[45]. Выдаче подлежали:

1) все состоящие на военной службе в случае их дезертирства, независимо от их национальной принадлежности; лицо подлежало выдаче армии той страны, откуда был совершен последний побег. Правом требовать выдачу наделялись ближайшее военное или гражданское начальство;

2) преступники; при этом имела значение подсудность по месту совершения преступления, если виновного задерживали на территории государства, где было учинено деяние. Если же виновный бежал оттуда в государство, чьим подданным являлся, то суд последнего должен был наказать по своим законам. Сомнения относительно преступности и наказуемости деяния разрешались двусторонней комиссией, которой руководил представитель запрашивающего государства.

Требования о выдаче предъявлялись в России в губернские правления, в Пруссии в камер-военную и коронную волости.

8/20 января 1808 г. Россия заключила конвенцию с Австрией о выдаче дезертиров. Выдача последних была признана необходимой, чтобы предупредить возможные недоразумения, исключить поводы к спорам между государствами. 10 (24) марта 1810 г. была заключена конвенция о выдаче дезертиров-моряков. 26 мая (7 июня) 1810 г. страны заключили новую конвенцию (прежняя не была ратифицирована Австрией), буквально воспроизводящую предыдущий документ. Но и она просуществовала всего пять лет; 5 июня 1815 г. была принята другая конвенция, отличавшаяся от действовавшей до этого только редакцией ряда норм (14 июля 1822 г. она была дополнена новой статьей).

По сути, аналогичного характера конвенции Россией были заключены: 27 марта (8 апреля) 1812 г. со Швецией[46]; 13 (26 мая) 1816 г. с Пруссией (24 марта 1817 г. конвенция была дополнена новой статьей, а редакция ряда норм претерпела изменения); в связи с истечением срока действия этой конвенции 17 (29) марта 1830 г. была заключена новая конвенция.

Следует особо сказать о договорах России с Пруссией и Австрией о выдаче политических преступников. 7 (19) ноября 1833 г. Россия заключила соглашение с Австрией, согласно которому предусматривалась выдача политических преступников. Поводом к этому послужило Польское восстание 1830 г. Необходимо отметить отношение Австрии к исполнению обязательств по этой конвенции. Во время указанного восстания она выдавала России политических преступников, а отказ в выдаче князя Чарторыйского[47] и графа Ледоховского[48] мотивировала тем, что политические преступники выдаче не подлежат.

В связи с непрекращающейся деятельностью польских активистов уже после подавления восстания Татищев инициировал заключение конвенции между тремя странами – Россией, Австрией и Пруссией. По плану соглашения, составленному князем Паскевичем, государства обязались: 1) оказывать помощь войсками в случае бунта в одной из стран; 2) выдавать преступников, виновных в измене или «возмущении»; 3) поляки, состоящие под надзором в одном государстве, должны быть под ним и в другом; 4) в вольный г. Краков предполагалось ввести войска указанных государств.

Проект конвенции, разработанный Татищевым, состоял всего из трех статей. Согласно ст. 1 государства должны были сформировать корпус военных из 15–20 тыс. чел., который будет использоваться для подавления восстания. В соответствии со ст. 2 все «решения уголовных и гражданских судов взаимно обязательны». На основании ст. 3 пограничные сношения должны быть строго регламентированы; имения, в которых находились подданные разных государств, следовало реорганизовать, создав поселения с жителями, имеющими единое подданство.