Анатолий Миронов – Экстрадиция: историко-правовое исследование (страница 2)
Многие российские ученые начало истории экстрадиции связывают с межгосударственными актами раннего Средневековья. Однако при определении появления экстрадиции в российском праве и практике надо иметь в виду замечание Д. П. Никольского, ставящего под сомнение ее наличие в древние времена. Он пишет: «…в те времена не существовало самого международного права, а следовательно, не могло быть и выдачи в том виде, как мы ее понимаем теперь… Выдача основана на правовых нормах, признаваемых народами во взаимных своих сношениях. Но можем ли мы сказать, что в древности существовало сознание необходимости охраны международного порядка? Первобытные народы … чуждались взаимных сношений. Каждый народ жил обособленно, независимо, самобытно… как же при таких условиях могла существовать выдача? … Вспомним, какую роль в древности играл институт гостеприимства, по своему существу исключающий выдачу. Выдача как нарушение гостеприимства, освященного всеми древними культами, считалась в высшей степени безнравственным и преступным деянием… Государства … смотрели на иностранца как на врага, что… исключало возможность выдачи: зачем выдавать, когда можно самому казнить, изгнать, обратить в рабство»[10].
Автор приходит к выводу, что можно лишь говорить об отдельных случаях выдачи иностранного гражданина в древности, а не о выдаче как правовом институте, основанном на правосознании народов разных государств, на признании необходимости экстрадиции как меры, обеспечивающей международный правопорядок.
В российской (как дореволюционной, так и современной) литературе появление экстрадиции принято связывать с договорами с Византией, заключенными соответственно Олегом в 911 г., Игорем в 944 (945) г., Святославом в 971 г.[11]
Как нам представляется, это утверждение впервые подверг сомнению К. С. Родионов. На основании сопоставления всех дошедших до нас оригиналов договоров он пришел к выводу, что имеет место некорректная интерпретация ст. 14 Договора 911 г., в частности термин «злодей» истолкован как преступник. Между тем в указанной статье говорится об «удолжающем», т. е. оставшемся в долгу[12]. «…Вопреки распространенному в русской юридической литературе мнению, речь идет не о выдаче как международно-правовом институте, а о древнем обычае – личных репрессалиях[13], выражавшихся в принудительном возвращении самим кредитором своего должника и доставлении его собственными силами и средствами в суд для взыскания с него долга, т. е. об исполнении должником обязательства, регламентированного нормами гражданского права»[14].
Генезис института экстрадиции в России в целом характеризуется так же, как и в других странах Западной Европы. Следовательно, он не мог возникнуть раньше, чем в западноевропейских государствах, где его появление как международно-правового явления датируется не ранее XV в. Кроме того, надо иметь в виду, что с точки зрения государственного устройства для Киевской Руси была характерна система сюзеренитета-вассалитета; развитие феодальных отношений вело к раздробленности государства. Международные отношения, по сути, были в зачаточном состоянии, в русской жизни господствовало так называемое личное начало.
Д. П. Никольский, исследовав весь массив «Собрания государственных грамот и договоров» до XVII в., не выявил ни одного международного соглашения или сделки о выдаче преступников[15]. Имелись лишь внутригосударственные акты, так или иначе регламентировавшие выезд за границу. Например, в ст. 33 гл. 11 Соборного уложения 1649 г. говорится: «А от которых всяких чинов от помещиков и от вотчинников и с порубежных городов бегают за рубеж люди их и крестьяне, а быв за рубежом, пришел из-за рубежа, у старых своих помещиков и вотчинников жити не похотят, учнут просити воли, и тех беглых людей и крестьян распрашивая отдавати старым их помещиком из-за кого они бегали, а воли им не давати»[16].
Суть этой нормы проста: побег за границу не освобождал крестьян и холопов (людей) от крепостной зависимости. Аналогичного характера норма содержалась и в ст. 34 гл. 11 Соборного уложения.
Указом от 8 февраля 1716 г. «Об учинении в разных губернских городах и в прочих местах на дорогах к польскому рубежу застав и о непропуске за границу» было запрещено выпускать кого-либо в Польшу; причем запрет распространялся и на лиц, имевших подорожные, подписанные самим царем[17]. 20 ноября 1728 г. вышел Указ о наказании за подстрекательство к побегу в Польшу (либо вообще за границу); виновных в содействии переходу за границу предполагалось вешать[18]. Аналогичное наказание предусматривалось за покушение на подобного рода действия[19].
Д. П. Никольский делает вывод, что принимаемые властями меры обусловлены тем, что «в то время о выдаче не могло быть и речи; если бы московское правительство было уверено, что его требование о выдаче русских беглецов будет уважено иностранным правительством, то и не считало бы нужным принимать такие строгие меры против беглых»[20].
В связи с изложенным также сомнительным представляется утверждение А. И. Бойцова, который на основании сказанного Ф. Ф. Мартенсом говорит о том, что имелись обязательства о выдаче преступников по договору Новгорода с немцами, заключенному в конце XII в.[21]
И. В. Очкасова утверждает, что нормы о выдаче преступников содержались в Русской Правде, в частности в ст. 5 и 8[22]. Ошибка автора становится очевидной при обращении к тексту указанных статей. В первой из них говорится: «Будет ли головник их в верви, зан(е) к ним прикладывает, того же деля им помогати головнику, либо си дикую виру, но спла(ти)ти им вообчи 40 гривен; а головничьство, (а то) самому головнику, а в 40 гривен заплатити ис дружины свою часть»[23].
Комментируя данную статью, Я. Н. Щапов отмечает, что она предусматривает случай уплаты виры вервью, «когда убийца – член общины и, как таковой, участвует (прикладывает) в денежной складчине для общих выплат от имени общины. Тогда община помогает преступнику в выплате виры в 40 гривен или… сама платит за него… Вторая часть статьи менее ясна. Кроме виры, преступник – член общины сам платит еще головничество, а что касается 40 гривен, то преступник участвует в их выплате вместе со всем коллективом»[24]. Таким образом, ст. 5 Пространной редакции Русской Правды устанавливает порядок выплаты виры и никакого отношения не имеет к выдаче преступника как международно-правовому акту.
Статья 8 Пространной редакции Русской Правды, на которую, как говорилось, ссылается И. В. Очкасова, существенно дополняет нормы, предусматривающие ответственность общины за преступление ее члена[25]. Другими словами, регулируемые ею отношения также находятся вне экстрадиционной сферы.
По мнению автора, в Соборном уложении 1649 г. получили развитие нормы о выкупе пленных, содержавшиеся в судебниках 1497 и 1550 гг. В первом из судебников содержится одна норма, посвященная пленным. В ст. 56 Судебника 1497 г. говорится: «А холопа полонит рать татарская, а выбежит ис полону, и он свободен, а старому государю не холоп»[26].
Государство прилагало большие усилия по возвращению пленных. В XVI в. даже существовал специальный налог – «полоняничные деньги», которые использовались для выкупа пленных[27]. Кроме того, освобождение бежавшего из татарского плена холопа могло рассматриваться как награда за участие в борьбе с татарами[28]. Указанные обстоятельства, по нашему мнению, нельзя интерпретировать как выдачу преступника даже в том случае, когда речь идет о признании сдавшегося в плен преступником. Достаточно сказать, что при экстрадиции выдаваемый не выкупается, за его выдачу государству места нахождения преступника деньги не выплачиваются, в противном случае выдача виновного в совершении преступления превратилась бы в банальную сделку. Кроме того, в такой ситуации речь не идет о наличии межгосударственного договора.
Судебник 1950 г. вообще ничего не говорит о пленных и их выкупе[29].
Как нам представляется, в литературе иногда смешиваются два социально-правовых явления, которые безосновательно именуются экстрадицией: выдача преступников как международно-правовой институт сотрудничества в борьбе с преступностью и выдача беглых холопов своим владельцам как внутригосударственная мера обеспечения порядка в стране, поскольку массовое бегство крестьян от своих хозяев ставило в опасность сокращением обрабатываемых земельных площадей, разорением феодалов. Именно с целью пресечения подобных действий правительством были приняты в 1581 г. Заповедные (заповедь – повеление, запрет) лета[30], а в 1598 г. – Урочные лета (срок давности сыска крестьян)[31].
Соборное уложение 1649 г. действительно затрагивает отдельные вопросы регулирования международного сотрудничества. В гл. VI «О проезжих грамотах в иные государства» содержится правовая регламентация выезда за рубежи Московского государства, в основе которых лежит практика Посольского приказа[32], но при этом в ней, вопреки утверждениям И. В. Очкасовой, нет ни одной нормы, хоть как-то относящейся к экстрадиции.
О. А. Голикова ссылается на гл. X «О Суде» Соборного уложения, но положения этой главы также не затрагивают сферу выдачи преступников. Автор сама же пишет: «В нем (Соборном уложении. –