Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 38)

– Ну зачем они так? – жалобно вопрошала Тоня. – Везде ведь пишут, что не должны человека, идущего в храм, запугивать, отталкивать с этого пути.

В пещеры лучше бы мы не ходили вовсе. Жестокий сквозняк задувал свечи, которые на входе продавали желающим. Их слабый свет едва освещал холодные стены узкого тоннеля, выдолбленного в меловой горе. Но без этих свечей идти стало совсем невозможно, в проходах сразу воцарился кромешный мрак, и что-то липкое, похожее на ужас, медленно вползало в душу. Одной рукой я изо всех сил натягивала капюшон, который был явно уже маловат, на голову Ваньки, он сразу же захныкал, и я прижала его к себе плотнее, чтобы ему не было страшно, второй рукой я упиралась в стену, да так и шла – на ощупь, чтобы не расшибить себе и Ваньке лоб.

– Тонь, ты что-нибудь видишь? – с надеждой спрашивала я Тоню.

– Ничего! – отвечала она. – И очки не помогают! Так, наверно, выглядит ад, когда бредешь, не видя ни цели, ни дороги.

Иногда я удивлялась точности ее реплик.

Когда мы вышли к солнечному свету, я была безмерно счастлива.

Остаток дня мы провели на реке, вдали от суеты и больших дорог. Мы делали шашлыки, ели сладкие помидоры с Тониной грядки, сочные груши и колерованные, как их называют в деревне, абрикосы из Тониного сада. Мы немного поплавали. И если по течению реки плыть было легко и приятно, то против течения надо было прикладывать неимоверные усилия. Ванька ножками походил по воде у самого бережка, я с трудом удерживала его за подмышки, он так и рвался плюхнуться в воду.

Это была, несмотря ни на что, замечательная поездка, я снова почувствовала, как огромен, удивителен и прекрасен этот мир.

Лето давно перевалило за середину. Ночи уже были не столь теплыми, как в июле.

Жизнь наша текла размеренно, по раз и навсегда заведенному порядку.

Однако бабе Ане не сиделось в своей Никитовке. Вот не помню только, может быть, ее микрорайон находился на самом деле в Горловке – такое вот чудное для слуха название. Я никак не могла уяснить для себя эту маленькую подробность: два городка плавно перетекали один в другой, и административное деление города проходило не в соответствии с районами, как принято у нас, а по шахтам, к примеру, Шахта четыре-пять, шесть-семь, Шахта имени Изотова и т. д. Так вот, бабе Ане не сиделось в ее иссушенной солнцем Горловке-Никитовке, и она, несмотря на клятвенные заверения, что ноги ее здесь больше не будет, снова прикатила к Тоне – чтобы на этот раз увезти меня с Ванькой на пару дней в Ростов к другой своей дочке – Тониной младшей сестре. И я снова согласилась, хотя давно уже зареклась путешествовать с Ванькой.

– Надо завершить инвентаризацию родственников, – говорила я, смеясь, бабе Ане, – ведь когда будет следующий раз – неизвестно. Разве что я снова буду прятаться от мира с очередным ребенком.

Казалось бы, до Ростова рукой подать – пару часов езды на хорошем автомобиле. На электричках, трижды меняя их и тем самым экономя деньги, мы ехали полдня. Мы с боем брали свободные места, но иногда нам это не удавалось. В последнюю электричку нас внесли потоком достаточно быстро, но, видно, других пассажиров еще быстрее, во всяком случае, когда мы увидели свободный отсек и рванули в него, дорогу нам перегородил здоровенный детина, он растягивал руки на всю ширину отсека и кричал по-хозяйски: «Занято!» Я с Ванькой нахально прошмыгнула у него под раскинутыми руками и заняла свободное место – он ничего не смог поделать, не драться же ему было со мной. Следом вкатила в вагон вся его крепкая молодая семейка и вольготно расположилась на свободных местах. Баба Аня так и простояла на ногах все четыре часа, ни за что не соглашаясь поменяться со мной местами.

Ростов мне показался запыленным, очень провинциальным и почему-то пустым городом – наверно, мы ходили не по тем улицам. Маша встретила нас радушно. Ее оптимизм, веселость, ее готовность в любой ситуации увидеть смешное и здесь же посмеяться над этим прозвучали резким диссонансом по отношению к сонному, будто вымершему городу, так что я зачарованно наблюдала все время за нею, пытаясь разгадать, в чем же секрет ее оптимизма. И снова я подивилась, как изменились мои сестры, как со временем из смешных и вздорных девчонок они превратились в этаких лихих казачек, никогда не унывающих, с чудным чувством юмора, с приличным запасом прочности, который, возможно, и есть самое главное в жизни. Симпатичный еще недавно Шурик, Машин муж, наоборот, изменился до неузнаваемости: он стал малоразговорчивым, обрюзгшим мужиком, от которого я так и не услышала слов приветствия. Кажется, единственный раз, когда он ко мне обратился, он попросил передать хлеб. Но все это мало волновало Машу. Она жила отдельной от него жизнью и даже отдельной от красавицы-дочери, в которой с пеленок лелеяла ее красоту – до каких-то немыслимых пределов, когда красота уже теряет смысл, потому что становится безжизненной. Только в этом вопросе Маше и изменяло чувство меры. Но, в конце концов, у каждой мамки свой Ванька.

Я купалась в теплой дружбе сестер, в их ненавязчивых подсказках, в их понимании и сочувствии. Именно здесь, среди них, рядом с волнующейся обо всем на свете теткой, я осознала вдруг то, чего мне не хватало все последние годы и месяцы. Я не просто пылинка, оторванная от Земли, носимая ветром, прибиваемая дождем, никому не интересная в этой сиротской жизни, я – частица вполне конкретного рода, я для него необходимая составляющая.

В конце августа приехал Андрей. Где-то подспудно я этого ждала – особенно после Дининого набега, разведчик она никакой – мне сразу стали понятны мотивы ее нашествия. Я ждала Андрея, я верила в то, что каким-то чудным образом все поправится. Он увидит Ваньку и что-то щелкнет у него в том месте, где, по идее, должна быть душа, и он замрет навсегда в ожидании, в созерцании – когда же расцветет этот дивный бутон, к которому он имеет не последнее отношение.

Я будто запрограммировала его действия. Он увидел Ваньку, расцвел и, не сказав для приличия даже слова, кроме, разумеется, «здравствуй», – по крайней мере, я не запомнила ничего другого, – выдавил из себя:

– Отдай мне его!

– Как это? – остолбенела я.

– Отдай мне его! У него будет все, что он пожелает!

– Как это – отдай? А я? – жалобно пролепетала я.

– У Кати никогда не будет детей. А я никогда ее не брошу. Ты еще будешь счастлива, я знаю. Ты умеешь быть счастливой. Ты выстоишь в любой схватке с жизнью. А я теперь не смогу без него жить, – и он вдруг заплакал.

В этот момент я испытала вселенское одиночество. Я не могла представить, что моего ребенка могут любить отдельно от меня, я не могла представить, что после всех наших жарких ночей окажется, что Катю бросить нельзя, а со мной можно сделать все что угодно, даже приехать и потребовать – отдай Ваньку.

Я не знаю, почему я не ударила его в тот момент, не закричала, не упала в обморок – не сделала ничего такого, от чего мне стало бы легче. Возможно, меня остановили его слезы. Я только бросила ему:

– Ты можешь переночевать в моей хате. Я с Ванькой уйду к сестре. Я подумаю – чуть позже, – можно ли будет тебе встречаться с ребенком, или я сочту более благоразумным и безопасным для него, да и для себя тоже, держаться от тебя на приличном расстоянии. А на сегодня наше свидание закончено, – холодно отрезала я.

У меня внутри все дрожало – от боли, обиды, негодования. Но я нашла в себе силы: с внешним, показным спокойствием (я научилась этому за прошедшие полгода, и это стало самой большой моей победой над собой) собрала вещи, посадила Ваньку в рюкзак, который под его тяжестью прилично оттопырился, и направилась к Тоне – огородами.

– Женя, подожди, – кричал вдогонку Андрей. – Ну давай все обсудим спокойно. Хочешь, мы зарегистрируем наши отношения на год.

– Спасибо, – сквозь зубы ответила я. – Это очень благородно с твоей стороны.

Утром, когда мы с Ванькой вернулись в хату, Андрея уже не было. На столе лежала стопка долларов, прижатая будильником. Я не стала ее пересчитывать. Письма рядом не оказалось.

В конце октября мы с Ванькой засобирались домой. Я поняла, что во мне не осталось былой боли. Я смогла отстраненно думать обо всей этой истории, словно она случилась не со мной. Я стала часто вспоминать родителей, мне захотелось, чтобы они увидели, каким большим и умным стал Ванька. Мы собрали богатый урожай с Тониной плантации. Приезжали Тонины дети – Костя и Танечка. Баба Аня больше при мне так и не появилась. Мы дружно копали картошку, делали заготовки из всего, что только можно было заготавливать. Мне почему-то очень нравилось плести длинные косы из тугих луковиц.

Ванька стал совсем большой. Он научился громко смеяться и делать «ладушки». Когда он приходил в восторг, то кричал громко: «Э-э-э!» Недовольство же выражал более длинной фразой: «А-ды-ды!». Его любимым занятием стало раскачиваться на четвереньках, потом делать рывок вперед и шлепаться на пол, потом он снова вставал на четвереньки и все начинал сначала.

Тоня с Виктором проводили нас на своем трофейном уазике до вокзала в Артемовск. Тоня почему-то плакала на перроне. Я тоже утирала слезу. По счастливой случайности мы с Ванькой снова оказались в вагоне усатого дядьки со свирепым лицом и доброй улыбкой. Он весело подмигнул нам и, глядя на розовощекого Ваньку, сказал: