Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 37)
– А это совсем не мало.
– Так что передать Андрею?
– Передай, что наши отношения тем и хороши, что лишены всяких иллюзий.
– А ты циничная стала.
– Напротив. Напоминаю, между прочим: это – его слова.
– Может быть, он одумался.
– Едва ли. Во всяком случае, я благодарна ему – за то, что он вылечил меня от иллюзий, за то, что теперь я на изломе стала, кажется, крепче. Я поняла одно: рассчитывать в этой жизни можно только на себя. – Мы помолчали. – Что на работе? Как там Юлька? И что ты теперь пишешь?
– На работе тоска. Без тебя, разумеется. Я вдруг сразу поняла, что общаться не с кем. Юлька вышла замуж и сразу поглупела процентов на пятьдесят. Все ее разговоры только о том, какая она счастливая. Муж ее слишком хорош, чтобы быть верным. Словом, не знаю, что тебе и сказать. Что касается меня, то я пишу всякую дребедень по заказу шефа – пытаюсь внести в эту чепуху хоть немного смысла и иронии, такого непредвзятого взгляда со стороны. Говорят, иногда получается. Но вот до такого подвига, как ты, я еще не дозрела.
– Да какой это подвиг! Это только горы грязных пеленок, если, конечно, не пользоваться памперсами, это бессонные ночи и дни, это полная прилепленность к ребенку, когда ты уже себя отдельно не мыслишь, и неизвестно, когда все это закончится, – возможно, пройдут годы. А подвига тут никакого. Сплошная рутина. И только греет мысль, что когда-нибудь ты возьмешь своего ребенка за руку и поведешь по таким вот холмам с пасущимися конями и радугой надо всем.
– Я, пожалуй, поживу у тебя недельку?
– Да хоть все лето!
Это была замечательная неделя. Дина здорово мне помогла, и я поняла, что с нянькой можно было бы жить.
Баба Аня, явно не успевшая насладиться моим и Ванькиным обществом ввиду кратковременности своих визитов, решила пригласить нас к себе домой в Никитовку – в небольшой шахтерский городок, где она с дедом Денисом жила в относительно новом и спокойном микрорайоне, в квартире, полученной от шахты за тяжелый многострадальный труд деда. Вот я называю их бабой Аней и дедом Денисом следом за Тоней, для детей которой они и есть бабка и дед, но ведь не для меня – для меня они самые что ни на есть настоящие тетка и ее муж. Баба Аня приехала за нами, помогла собраться, и вот, когда мы уже пешком прошли полкилометра – Ванька, как всегда, в рюкзаке, – нас догнал Виктор, ни слова не сказав, погрузил всех в трофейный уазик и повез на станцию в Раздоловку. Дальше мы путешествовали уже сами. В душном вагоне электрички стоял плотный гул голосов, говорили на русском, украинском и их помеси. Рядом с нами расположилась семья, все по-походному одетые, загорелые и усталые. К скамейкам клонились наполненные чем-то мешки.
– И куда направляются симпатичные мешочники? – спросил вроде бы доброжелательно сосед.
И женщина вдруг вспыхнула:
– Мы не мешочники! Терпеть не могу, когда нас так называют. Мы рабочие люди… на сезонных работах. И рассчитались с нами частично урожаем.
…Микрорайон бабы Ани произвел на меня гнетущее впечатление. В огромном дворе, по периметру с четырех сторон ограниченном высотками, я не приметила ни деревца, а только лишь дикий или почти дикий виноград увивал металлический каркас, выполненный в виде арки у самого подъезда. Вокруг ни леса, ни зеленой травинки, ни речки, ни ручья – лишь выжженная земля и какие-то черные трубопроводы, а вдали едва различимые терриконы заброшенных шахт – вот такой удручающий, то ли урбанистский, то ли космический, пейзаж. И мне так понятны стали – до отчетливости – мотивы Тони и Виктора, по которым они сбежали в деревню. А ведь они жили и не в микрорайоне даже, а в своем собственном доме – с огородиком, сараюшкой и даже с собственной маленькой коптильней, о которой я всегда почему-то вспоминала с особенным сожалением. Уж больно вкусным было сальце, подвяленное в ней.
Позже, уже в Минске, из всей этой поездки отчего-то чаще всего всплывали в памяти те сезонные рабочие с мешками и то, с каким достоинством держала себя женщина – предводительница семейного клана. А еще… безжизненные просторы угольного края.
Через неделю я вернулась в деревню. В какой-то момент Виктор, видно, сжалился надо мной и Тоней – все-таки мы как пчелки трудились, каждая на своей ниве – и сказал за обедом:
– Собирайтесь! Завтра рванем в Славяногорск!
Может быть, он хотел утереть бабе Ане нос. Мол, не только она заботится о том, как бы поразвлечь нас.
– Ты бы предупредил заранее! – всплеснула руками Тоня. – А как вся моя животина? Кто накормит, кто подоит?
– Позови бабу Соню. Скажи ей, пусть забирает все молоко.
– И то правда!
И Тоня принялась готовить разносолы в дорогу.
Шутка сказать, отправиться в путешествие на целый день с шестимесячным бутузом. Выручал, конечно, рюкзак. Но надо было еще продумать, как кормить Ваньку в дороге, как переодевать.
– А мы возьмем термос с горячей водой и детскую смесь, – подсказала Тоня.
Я все чаще обращалась к этим смесям, мы даже попробовали уже с Ванькой настоящее коровье молоко, правда слегка разбавленное водой. Ничего – номер прошел.
Мы выехали на уазике рано утром, Ванька спал у меня в рюкзаке. Надо сказать, что я уже с трудом упаковывала его в этот рюкзак, и мне стоило определенных усилий таскать его – как маме-кенгуру своего детеныша. Возможно, маме-кенгуру как раз это и не стоит никаких усилий, с улыбкой думала я.
Уазик безбожно дребезжал на дорогах, особенно на гравийных участках. Я придерживала одной рукой Ваньку, другой упиралась в потолок, а иначе я начинала биться головой о довольно жесткую крышу машины. Было смешно видеть, как на ухабах мы дружно подскакивали и дружно ввинчивались головами в потолок. И все-таки Славяногорск того стоил. Монастырь, основанный еще в царские времена, живописно – это слово, конечно, истрепано, но другое не приходит так сразу в голову – раскинулся на крутом берегу Сев. Донца, что надо читать как Северского, а вовсе не Северного, хотя, в сущности, какая разница. Мы не спеша в утреннем мареве, при моросящем дождичке, который шел с редкими перерывами, медленно поднялись по серпантину к верхней точке монастыря, откуда открылся волнующий (еще одно избитое словцо, это все издержки моей журналистики) вид на излучину реки, на другую высокую точку с памятником легендарному Артему. И даже всякие сомнения в его легендарности, которые могли возникнуть на почве всеобщего пересмотра истории, отпали сами собой. В таком месте может быть памятник только великому человеку. Река искрилась на солнце – моросящий дождик давно прекратился, облака истаяли, – она разделялась внизу на рукава с не очень ровными линиями берегов, которые обрамлял изумрудный лес. На солнце блестели новенькие купола монастыря, и такая легкость снисходила в душу, такой восторг, такая благодать, что в тот момент невозможны были никакие сомнения, а приходила лишь глубокая убежденность в том, что жизнь прекрасна. Ванька удивленно глазел на этот мир, торжественно восседая на руках у Виктора, и так хотелось у него спросить: «И как тебе все это, малыш?»
Спускаться по долгому серпантину было недосуг, еще хотелось попасть в пещеры, ведущие из верхнего храма в нижний, и мы решили спрямить путь. Но не тут-то было: перед нами возникло первое препятствие – калитка во всю ширину скалистого прохода, да еще на ключе. Монах в длинной серой рясе – когда он повернулся к нам, я увидела, что у него очень молодое и приятное лицо, – как раз закрывал ее.
– Браток, пропусти нас вниз, – взмолился мокрый от пота Виктор.
– Не положено, – мрачно ответил тот.
– Браток, ноги не идут, позвоночник больной (что, кстати, было сущей правдой, ибо Виктор был даже прооперирован в области позвоночника), – снова стал просить Виктор.
– Мужчина, у вас проблемы? – грубовато спросил тот, хотя Виктор как раз и поведал ему о своих проблемах.
– Ах ты, святоша! – взорвался Виктор.
Монах с трудом удержался от ответа, лишь метнул недобрый взгляд в сторону Виктора.
Мы снова пошли длинным путем, настроение было основательно подпорчено. Ванька стал выгибаться на руках у Виктора, и мне пришлось забрать его. С этой минуты я уже не могла с былой легкостью наслаждаться красотами края. В тот момент я подумала о том, что дети вообще несколько притупляют наше восприятие мира, по крайней мере, до тех пор, пока мы таскаем их на себе. Возможно, потом, когда они станут достаточно взрослыми и мы станем жить их чувствами и видеть мир их глазами, это восприятие, наоборот, обострится.
Мы спустились к главному храму, и тут же возникло новое препятствие – ретивый казак не пропустил Виктора на территорию храма. Виктор был в шортах, длинных, ниже колена, но все-таки в шортах, и обнажились участки плоти, такой неуместной на территории монастыря, вот только куда денешься от нее – своей плоти! Виктор попытался перехитрить казака, обошел здание, примыкающее к воротам, увидел лазейку в заборе и рванул в нее. Но разве казака проведешь – он нагайкой показал Виктору – назад! Настроение Виктора упало до нуля.
Мы с Ванькой и Тоней зашли в храм. Там шло богослужение. Пока мы с покрытыми головами молились – каждая о своем, и, я думаю, эти молитвы были очень похожи в чем-то главном, – к Тоне подошел священнослужитель и сделал замечание по поводу того, что она была с открытыми плечами, – из-под концов повязанного платка у нее выглядывали участки обнаженных шеи и плеч. У Тони заблестели слезы на глазах – настроение было испорчено абсолютно.