Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 36)

Я бросила газеты и стала листать Хемингуэя. Каждый день я читала его в оригинале – несколько страничек, чтобы не забыть до конца английский. Все же это была моя основная профессия, да только я не могла себе простить, что так необдуманно выбрала ее. Чужой язык – я согласна – может стать инструментом более глубокого познания мира, но никак не самоцелью. К тому же знание чужого языка – это неблагодарное ремесло, которое надо поддерживать ежедневной тренировкой, и воля при этом не последнее дело. Понимание этого пришло слишком поздно, и я вынуждена была самостоятельно постигать азы журналистики, чтобы обеспечить себе какой-никакой кусок хлеба. Самая большая маленькая хитрость, которую выработали мои коллеги, но которой так и не научилась я, была, на первый взгляд, проста: взять у звезды интервью, потом перекроить текст так, чтобы тот, кто берет интервью, выглядел бы намного умнее того, кто интервью дает. Хотя за знаменитостью автор будущей статьи порой гоняется годами, бесконечно унижаясь при этом. Но в итоге в каждом заданном вопросе будет сквозить высокомерие журналиста по отношению к герою интервью и желание уязвить того, кто вырвался в этой жизни вперед. Звезда, стало быть, будет уязвлена.

Я лениво думала об этих непростых вещах, когда звякнула-тренькнула калитка. Какое-то время я никого не видела, потом мелькнул знакомый профиль – да не может этого быть! – я сразу же узнала Динку. Господи, откуда она здесь взялась? Да, у нее был мой адрес – я написала ей письмо в самом начале, но в нем не было ни слова о том, что я скучаю и хочу кого-нибудь видеть.

– Динка! – выдохнула я.

Она не сразу поняла, откуда ее зовут, а оглядевшись, замахала руками, бросила сумку на землю и рванула к нам. Она целовала меня и сонного Ваньку, тискала его, как щенка, снова целовала. Она была рада нам.

– Так вы тут прилично устроились!

– Да ничего!

– А мы там испереживались. Родители твои места не находят.

– Так уж и не находят?!

– Не будь злюкой! Они тебя очень любят. И малыша, разумеется, тоже. А я, пожалуй, тоже рожу и приеду сюда годовать ребенка, – мечтательно, чуть со смешком, сказала она.

– Я тогда, пожалуй, не стану возвращать ключи Тоне. Так сразу тебе их и отдам, – улыбнулась я. – Как ты нас нашла?

– О, это почти детективная история. Как-нибудь потом расскажу. Почему ты не расспрашиваешь меня о Ванькином папашке? – вдруг выпалила она.

– У Ваньки есть только мамашка, – вспыхнула я.

– Ну ладно-ладно. А он, между прочим, финансировал мою поездку.

– Зачем ты мне об этом говоришь?

– А я тебе привезла кучу подарков, – будто не замечая моей жесткой интонации, произнесла Дина.

– Мне ничего не надо, – снова вспыхнула я.

– Ну что ты такая колючая?! Это все от меня и от твоих родителей.

– Ладно, пошли в хату. Ваньку пора кормить. Да и ты с дороги.

– Ты его кормишь смесями?

– Представь себе, я кормлю его сама.

– То-то смотрю, ты вся такая справная, налитая. Тебе здесь жениха еще не присмотрели?

– Какие тут женихи! Одна пьянь. Да и деревня почти пустая. Разве что в центральной усадьбе какой-нибудь завалялся. Хочешь, подыщем тебе?

– Мы что, так и будем с тобой друг другу женихов искать?!

Мы рассмеялись. Все-таки я обожала Динку, и понимали мы друг друга без слов.

После обеда мы с Ванькой повели гостью на прогулку. Прошел теплый летний дождь, слегка прибил пыль на дорогах, смешанный запах дождя и пыли долго преследовал нас. Мы катили по очереди коляску по дороге вдоль вылинявших холмов.

– Господи, неужели бывает такая красота! – ахнула Дина, когда мы подъехали к Аленкиному дому. На холме паслась кобыла по кличке Зинка и рядом ее жеребенок – нежное, дикое, трепетное создание – гордость и страсть Аленкиного мужа Олега. Над Зинкой и ее жеребенком раскинулась радуга – такая явная, такая подробная в своем семицветье, очень высокая и четкая при этом. От этой дивной картины, от пологих холмов, поросших степными травами, веяло таким простором, таким покоем и волей, что трудно было нарушить или как-то прервать наше созерцание, или любование, или что-то еще, чему трудно подыскать название.

В это время из Аленкиной хаты вышел Олег, поднялся не спеша на холм, где паслись Зинка и жеребенок, освободил кобылу, жеребенок и так не был на привязи, привел ее к воротам и стал впрягать в подводу, движения его были ленивы и полны достоинства. Жеребенок все это время крутился рядом. Мне страстно захотелось приблизиться к нему, медленно провести рукой по трепетной холке, ощутить живую и теплую плоть. Олег увидел нас, закричал:

– Садитесь, прокачу с ветерком!

– А как же Ванька? Его ведь растрясет? – сказала я, приблизившись, в надежде, что он уверит меня в обратном.

– А я аккуратно, – пообещал он (вот не подумала я тогда, как это можно прокатить с ветерком и аккуратно одновременно) и с интересом глянул на Дину. – Съездим в Майоривку. Там твой отец в начальной школе учился.

– Тогда поехали, – решительно сказала Дина, хорошо знавшая моего отца.

Зинка рванула и понесла, через минуту вся сбруя, в которую любовно обрядил ее Олег, задралась на ней и стала бить по хребту. Я вцепилась одной рукой в телегу, другой изо всех сил прижимала к себе Ваньку – он сразу же завопил. Перепуганный Олег огрел кобылу кнутом. Понемногу Зинка выровняла бег, и мы поехали уже не спеша вдоль бесконечных полей подсолнечника. Жеребенок бежал рядом с матерью, не отставая ни на шаг. Почему-то щемило сердце от такой его преданности.

– Господи, какой праздник солнца, какой праздник красок, – изумлялась каждую минуту Динка.

– А ты напишешь потом об этом очерк, номер газеты пройдет на ура, – смеялась я.

Разумеется, той школы в Майоривке, в которой учился мой отец, и в помине уже не было. И все же мы обошли всю центральную часть деревни, сфотографировались у памятника – Дина привезла классный фотоаппарат и щелкала нас каждые пять минут.

– Будет отчет о проведенном мероприятии.

– А перед кем ты собираешься отчитываться? – недоумевала я.

– А теперь предлагаю съездить на деревенское кладбище, здесь, кажется, покоится родной брат вашего деда, – как-то слишком уж хорошо Олег знал хронологию жизни нашей родни. А ведь он был только мужем моей двоюродной племянницы, причем далеко не первым.

Мы проехали до конца единственную улицу и свернули налево. Могилки в два ряда шли по верху холма, метров на сто в длину – вот и все деревенское кладбище, ни тебе каменной оградки, ни тебе скорбных фигур у ворот. А вокруг до самого горизонта шелестели некошеные травы, холмы складками набегали один на другой, и надо всем этим сияло яркое солнце, и высилось бездонное небо, и проплывали легкие пенистые облака, дурманом пахли степные травы, звенели птичьи голоса.

– Это самое красивое кладбище, какое я видела в жизни. О таком, наверно, можно только мечтать, – тихо сказала Дина.

– Об этом не мечтают. Такой конец надо заслужить, – ответила философски я.

– Вот смотри – ваша фамилия, – удивилась Дина. – А вот еще.

– И отчество, как у нашего деда. И годы жизни подходят вполне, – поддакнула я.

На обратном пути Олег неожиданно поинтересовался у Дины:

– Так говорите, мадам, вы любите своего мужа?

Дина недоуменно посмотрела на него, потом на меня.

– А я вам про мужа вообще ничего не говорила.

– А все же?

– Если уж вам так интересно, то нет у меня никакого мужа.

Тень удовольствия пробежала по лицу нашего возницы.

Я молча наблюдала эту сцену, я не знала, кому сочувствовать больше – Динке, у которой не было мужа, Олегу, вознамерившемуся приударить за моей подругой, или Аленке, которой и на шаг, стало быть, нельзя отпускать Олега.

Вечером мы с Диной сидели за столиком в моем тенистом саду за роскошным при нашей бедности ужином – с куском хорошо приготовленной отбивной и бутылочкой грузинского вина, предусмотрительно привезенного подругой. Ванька спал в своей бронированной коляске.

– Чего же ты хочешь? – пытала меня Дина.

– Самой малости. Чтобы меня и Ваньку любили.

– Так вас и так все любят.

– Я не о такой любви мечтала.

– Да вся она одинаковая, эта любовь, замешанная на противозачаточных и всегда с мыслью о возможном бегстве.

– Я больше не хочу никуда убегать. Пришло время жить.

– Сдается, ты теперь знаешь о жизни нечто такое, о чем я могу только догадываться.

– Возможно, и так.

– И что же это? – Дина с интересом посмотрела на меня, потом на Ваньку.

– Знаешь, я здесь вдруг поняла, что независимо от того, как человек живет – радуясь ли каждую минуту жизни или убиваясь по поводу ее несовершенства, – время неумолимо уходит.

– И что из этого следует?

– А из этого следует всего лишь то, что никогда не надо вешать нос.

– И это все? – переспросила она с недоумением.