Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 35)

Аленка успешно командовала парадом, она и мне нашла работу – чистить картошку на всю банду. Ванькой занялась малышня. Катька с Любашей – дочки Аленки и Витуси – совали ему соску в рот, которую он тут же выплевывал, чем приводил девчонок в полный восторг, потом они трясли погремушками у самого его носа, и Ванька счастливо отбивал их ручонками. Когда они переставали обращать на него внимание, он начинал отчаянно грызть свои кулачки.

– Всегда заставит всех работать, – шепотом сетовала мне Любаша, наша с Тоней двоюродная сестра, в адрес своей дочери, – а сама сядет и станет давать ценные указания. Так и я могу гостей принимать.

Любаша крошила овощи на оливье, перед ней стоял тазик – и она периодически сбрасывала в него накрошенное. «Неужели все съедят?» – с ужасом думала я.

Часам к трем подтянулись остальные гости. Пришли соседи – с другой, Тониной, улицы, – это была молодая пара с маленьким ребенком. Позже пришли Тоня с Виктором, принесли Сереже дымчатого котенка, последнего из трех от своей Мурки, двух остальных, абсолютно черных, благополучно пристроили неделю назад. По выражению лица Сережи трудно было определить, какое впечатление производят на него подарки, да и все сборище многочисленной родни. Он не проявлял никаких чувств, пока его не заставили примерить новый спортивный костюм. Юрик – с фотоаппаратом наготове – требовал, чтобы внук встал непременно на стул, но мальчишка заартачился и на табурет не полез. Юрик стал грубо настаивать, у Сережи навернулись слезы на глаза, Любаша бросилась его защищать – да что он, маленький, в конце концов, что ли?! Аленка и Витуся оставались равнодушными к происходящему, они слишком хорошо знали характер отца – не дай бог начать его останавливать. А он и вправду разошелся не на шутку, стали проскальзывать грубые словечки и вполне конкретные идиоматические выражения. Любаша останавливала его.

– Юра, у нас же гости! – увещевала она его.

– А я и гостей пошлю туда же! – кричал он в запале.

Словом, вечеринка покатилась по накатанной колее, страсти разгорелись нешуточные. Когда разлили вино по бокалам, а водку в стопочки, выяснилось, что Витусю обошли. Не думаю, что в этом был чей-то злой умысел, хотя не мешало бы иногда и в самом деле останавливать девочку. Она была самая молодая из нас, при этом у нее уже наметилась и обрела конкретные черты «возвышенная» страсть к горячительным напиткам.

– А почему мне не налили? – кокетливо возмутилась она.

– Вите не налили! Вите не налили! – послышалось со всех сторон.

Оплошность исправили. Она сидела с красным лицом – когда-то нежный дивный цветок с платиновой кожей, – от того цветка нельзя было отвести глаз. У Витуси все еще была стройная фигура, красивые ноги, но на лице уже лежал отпечаток губительной страсти. На мой вопрос Тоне – после вечеринки, разумеется, – а как же Витусин муж, с которым у нее были трогательные, до слез, отношения, терпит все это, Тоня буднично ответила, что муж ее потихоньку и приучил.

Виктор и Тоня сидели мрачные, им почему-то все было в тягость.

Милая пара, прибившаяся к клану, сначала вела себя вполне пристойно, парень даже сделал несколько быстрых фотографий, чем очень растрогал меня. Потом, правда, Аленка стала требовать с меня и Ваньки нашу долю за фотографии, денег у меня с собой не было, но я пообещала непременно отдать. По мере того как все напивались, между симпатичной парой побежали токи сложного происхождения.

– Терпеть их не могу! Пусть идут домой ругаться, – говорила захмелевшая Любаша – достаточно громко. Хотя то, как вели себя ее собственные дети, да и муж тоже, не делало чести никому.

Все блюда, что мы готовили тазиками, были практически несъедобны. Впрочем, возможно, так казалось одной лишь мне – просто еда в тазиках не вдохновляла меня. Однако народ, за исключением меня и Тони, набросился на еду с энтузиазмом. Петух в холодце не жевался. Он не шел ни в какое сравнение с тем молодым и нежным петухом из Тониного курятника, который дал начало изумительному плову с изюмом. На Аленкиной вечеринке я вспоминала его с тоской.

– А что ты хочешь? – скажет на следующий день Виктор. – Этот Аленкин петух успел задеревенеть, прежде чем она «приговорила» его.

Час или два Ванька вел себя сносно, даже, можно сказать, прилично – гулил, всем улыбался и нежно теребил Юрин подбородок, чем приводил дядьку в неописуемый восторг. Но часом позже он разорался, и мне пришлось покинуть вечеринку.

Я катила коляску по ухабистой дороге и думала о том, как неумолимо время. Я помнила Любашу и Юру красивейшей парой, на них оглядывались на улице, я держала на руках их пятимесячную Витусю, будучи сама ребенком, теперь их дочери обзавелись собственными детьми. Жизнь не сделала их ни лучше, ни деликатнее – ни по отношению к людям, ни по отношению друг к другу, грубость и жесткость сквозили в каждом слове. И только их нежные внуки были их оправданием и надеждой, словно Всевышний в своей могучей, необоримой любви ко всему сущему многое им прощал лишь за то, что они продолжали жить и дали жизнь своим детям.

Я чувствовала, как Аленка с Витусей презирают меня. По их представлениям я была городской неженкой – абсолютно неумелой и неприспособленной к жизни. Я не смогла завоевать даже мужика. Как это еще они мне не бросили в глаза: «Красавица южная, никому не нужная»? С них станется! В мое отсутствие, я знаю, они не особенно церемонились на мой счет. Да и работа моя в газете казалась им весьма сомнительной. Вита после учебы в медучилище, которую она так и не смогла осилить, работала в морге в Никитовке и очень гордилась этим фактом – всюду безработица, а она при должности, да еще и деньги родственники покойников несут. Здесь она и начала потихоньку приобщаться к медицинскому спирту. Аленка, хлебнувшая тяжелой деревенской жизни, – таков был ее собственный выбор, и в этом ее никто не неволил, – тихо завидовала «легкому» хлебу младшей сестры и прощупывала путь в тот же морг.

Иногда по ночам я представляла, обливаясь холодным потом, как они орудуют в том самом морге.

В конце июля к ближайшей Тониной соседке, бабе Соне, прикатила дочка с мужем из Мурманска. Через час баба Соня прибежала поведать Тоне какую-то нелепую историю о том, как ее дочь и зятя обокрали их же друзья. По дороге сюда они будто бы заехали на машине в гости к тем самым друзьям и после нескольких дней празднования начала отпуска обнаружили, что денег нет. Баба Соня перетаптывалась с ноги на ногу, что-то бормотала сбивчиво о том, что хочет порадовать детей пельменями, вот есть у нее для этого утка, но одной, наверно, мало будет, и стала баба Соня бросать красноречивые взгляды на молодых Тониных индюшек.

– Конечно, одной мало, – сказала спокойно Тоня.

Я даже повернулась к ней, ожидая, что последует дальше, но Тоня не собиралась развивать эту тему. Я подивилась ее стойкости. Хотя, я знаю, баба Соня частенько помогала ей по хозяйству. Соседка угостилась сырником, запила его чашкой чая на нашей открытой веранде и пошла не солоно хлебавши огородами домой. На крыльце бабу Соню ждала крепкая – «у теле» – расфуфыренная ее дочь.

– И ты поверила всей этой истории? – спокойно сказала мне Тоня. – Я не верю ни одному ее слову. В центральной усадьбе у нее живут две другие дочери – но хозяйства почему-то не держат – ручек не пачкают. А индюшку мы и сами съедим – есть и так нечего.

К слову сказать, пельмени из индюшатины даже по нашей голодной жизни не пришлись мне по вкусу, да и Ванька, который вовсю уже ел кашки и легкие супчики с протертым мясом, выплюнул первый такой пельмень, аккуратно расплющенный мной вилкой.

На следующий день мы устроились с Ванькой в саду. Ему уже исполнилось пять месяцев, и он превратился в крепкого бутуза – ленивого и беспечного. Он не хотел ползать, а только рычал и выгибался. С утра до ночи я слушала его ны-ны-ны, бу-бу-бу да ма-ма-ма. Он совсем облысел, и только-только начали отрастать новые волосики – светлые, с рыжеватым оттенком, более густые на вид. Вчера проклюнулся первый зуб, и я пережила какое-то новое чувство – гордости и умиления. Я постелила под яблоней старенькое байковое одеяло, подаренное нам Тоней. Оно пропахло кефирчиком и еще бог знает чем, но нам было очень комфортно валяться на нем. Ванька сидел в подушках. Я давала ему погремушки, а он с восторгом, заливаясь смехом, бросал их тут же на одеяло. Я взяла его на руки, поцеловала за ушком, и по саду снова разнесся его переливчатый звонкий смех. Мы еще немножко походили по подстилке, осторожно переступая ножками, я держала его под мышками, и, надо сказать, это занятие ну очень понравилось малышу. Я снова посадила его в подушки, и он стал исступленно зевать… Блаженно, навевая легкий сон, жужжали пчелы. Уже вызревали ранние яблоки и наливался виноград. По-сумасшедшему пахли флоксы в саду. Я лениво листала газеты, которые Виктор привез мне из Артемовска. Местные газеты были скучные, но, поскольку я была сама в некотором смысле газетчицей, я с профессиональным интересом просматривала их. Политическая жизнь в Украине бурлила: кто-то кого-то убивал, кто-то кого-то грабил. И это все было так далеко от насущных проблем простых людей, от их усилий выкарабкаться из той ямы, в которой они вдруг оказались. У меня не было телевизора, и я неожиданно поняла, до чего ненужная, лишняя, избыточная эта вещь. Весь мой день строился вокруг Ваньки, стирки, уборки, прогулок, и все то, что мелькало на экране Тониного телевизора на периферии моего взгляда и интересов, все вызывало страшное отторжение.