Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 29)

У самой деревни, раскинувшейся на километры, а эта протяженность определялась даже в ночи по редким огням, возница спросил:

– Дэ тэбэ везты?

– Серебряковых знаете?

– А хто ж их не знае? Пивроку тильки живут, а вжэ прославились, – ответил он равнодушно и повез меня дальше.

Когда мы остановились у вросшей в землю хатки с покосившимся, а кое-где и вовсе провисшим забором, забрехали собаки всей деревни. За забором в свете единственного фонаря я увидела старый, добитый, трофейного вида уазик. «А ведь мы с Ванькой вполне могли приехать со станции на нем», – подумала с запоздалым сожалением я. Минут через пять вышла Тоня. Она всплеснула руками так, как всегда делала наша бабушка, вот только теперь я поняла, насколько она на нее похожа. Тоня запричитала:

– Ой! Что же это такое! Не предупредила, не позвонила. Мы бы встретили тебя на машине. А что же это у тебя в рюкзаке? Никак дите? О Господи!

Мы вошли в хату. Меня обдало удушливой волной деревенского жилья. Я никогда прежде не была в этом доме. Да и Тоня с мужем здесь жили меньше года. Они бежали из небольшого шахтерского городка, в котором был обустроенный, с камином, каменный дом, крепко сбитое хозяйство с разными службами, и даже была маленькая коптильня, но в городке не стало главного – работы. И вот после долгих сомнений, поиска возможных покупателей, которых, понятное дело, трудно найти в малохлебном месте, после долгого торга тот знаменитый дом был продан за копейки, и прикатила Тоня с мужем в деревню, вольно раскинувшуюся среди холмов, богатую черноземом, а значит, в доме всегда будет еда. Вот только работать придется от зари до зари – чтобы на новом месте заново отстроить жизнь.

Тоня не задала мне вопроса, которого я ждала и больше всего боялась. Она сразу же начала греть воду для Ваньки, побежала за молоком к соседке – для меня. Виктор улыбался мне, но по тому, как улыбка, в конце концов, застыла у него на лице, я поняла, как много проблем я принесла в дом.

– Витя, я ненадолго. Может быть, до конца лета. Я привезла кое-какие деньги. Они ваши.

– Да не в этом дело! Ты видишь, тут еще конь не валялся. Надо все проводить – газ, воду. Корова у нас стельная. Молоко когда еще будет?!

– Я буду вам помогать.

– Да какой из тебя помощник?!

– Ну, по мере сил, конечно.

Они мне выделили закуток в дальней из двух своих смежных комнат. Закуток был отгорожен старым, видавшим виды шкафом. На противоположной стене, с другой стороны от нашего закутка, мерно и отчетливо отсчитывали время старинные часы, словно в нашем с Тоней далеком детстве – у добрейшего душой деда и нашей строгой бабки. Наверно, и бабка была не злой. Я помнила ее хуже, она ушла из жизни намного раньше деда. Казалось, время замерло и даже пошло вспять, – может быть, для того, чтобы дать почувствовать его протяженность, его необоримую значимость для всего сущего в этой жизни. Вот жили когда-то наши дед и бабка, жили неторопливо, не спеша, будто смакуя каждый отрезок времени и события, которые он вмещал, но главным в их жизни была любовь к детям и внукам – спокойная, добротная, несуетливая. И вот теперь Тоня с Виктором и я – со своим Ванькой. И снова эти мерные ходики. Теперь они отсчитывают наше время, вот только нет в нем ни размеренности, ни добротности, а все только суета да сплошная выморочность. Я покормила разоравшегося Ваньку, но переодевать не стала, решила, что сделаю это после купания. Вернулась Тоня, мы наспех перекусили и занялись ребенком. Он кричал, не переставая, все это время, словно почувствовал, что теперь можно и расслабиться.

– Я забыла, что они бывают такие, – сказала со вздохом Тоня.

Ванька затих в тазике, будто прислушивался к происходящему. Тазик был большой, алюминиевый, с таким, наверно, ходили когда-то в баню.

– Надо пупок помазать зеленкой, – заметила Тоня, – он еще не совсем зажил.

– Кажется, я ее выбросила вместе с пеленками.

– Как это выбросила?

– Мне было тяжело нести.

Тоня вздохнула.

– Ладно, завтра пошлем Виктора в аптеку.

– Тонь, что-то ты ничего не рассказываешь? Как Костя, как Танечка? – спросила я о детях с заискивающей интонацией.

– Таня сейчас у бабки живет – школу заканчивает. Не перевозить же ее сюда было. Она у нас умница, – сказала Тоня, подливая теплую воду в тазик. – Костик только из армии. Звезд с неба не хватает. Да в армии как раз такие и нужны. Да и что сейчас за армия! Ты-то как? – спросила она, немного помолчав. – Как же ты решилась? Сейчас время такое, что и при мужьях не очень-то разбегаются детей заводить.

– Я ни на что не решалась. Это Бог так решил. Сказал: хватит тебе примеряться к жизни, время начинать жить.

Я уже плохо соображала, о чем меня расспрашивала Тоня, я страшно хотела спать. Ваньке дала бутылочку с водой, он немного ее пососал и заснул. Но ненадолго. Всю ночь он кряхтел, попискивал, а то и вовсе заливался плачем, словом, пассажир оказался беспокойный. Я несколько раз вставала, брала его на руки и ходила, ходила по нашему закутку – вдоль свободной стены и окна – под мерное тиканье ходиков. Раз или два вставала Тоня. В общем, мы промаялись всю ночь. И судя по недовольному, слегка отекшему лицу Виктора, не выспался и он. В семь, выпив чая, он ушел на работу – на свою электроподстанцию, или как там она у них называется, а наш день завертелся, закрутился вокруг Ваньки, обеда, стирки, уборки и других бесконечных бабьих дел.

Всю первую неделю нам носила молоко Аленка – наша с Тоней племянница – с другого конца Баячивки. Иногда, а потом все чаще, трехлитровую банку с молоком приносил ее старший мальчик. Это молоко стало основной едой для всей нашей сборной семьи. Мы варили каши, делали творог – если молоко оставалось и прокисало, но такое случалось крайне редко. На второй неделе Аленка, ничего не объясняя, перестала снабжать нас.

– Тонь, может, давай покупать у нее будем?

– Еще чего! Перебьется! Забыла, как ее мать растили всем миром!

– Тонь, ну как она это может помнить? Ведь не ее, а Любашу растили всем миром.

– Ну да! Я как-то не подумала об этом, – нехотя согласилась Тоня.

Виктор мрачнел с каждым днем. При его крутом нраве, когда он не привык ничего повторять дважды, ему, наверно, приходилось трудно – терпеть меня и Ваньку, нарушивших разом всю его незатейливую жизнь, приходилось молчать, в то время как его переполняли такие понятные чувства. Да только и я не могла вытерпеть такую муку. А ведь я стала на редкость услужливой особой.

– Ребята, может, к какой бабульке меня подселите – за деньги, разумеется.

Мне было гадко самой, что при каждых непростых обстоятельствах я предлагала всем деньги, но что мне оставалось делать, если ничего другого я предложить не могла? А ведь и деньги не всегда срабатывали. По крайней мере, это был единственный способ не выглядеть навязчивой, сохранить свое лицо, что ли.

Виктор молчал в ответ.

– Тоня, нет сил у меня видеть, как мучается Виктор, – говорила я Тоне наедине.

– Не обращай внимания! Такой уж характер.

И все же еще через неделю, на следующий день после скромно отмеченного дня рождения Ваньки – ровно месяц прошел с того благословенного дня, как он появился на свет, – Тоня сама подошла ко мне и сказала:

– Вот ключи. Тут наши соседи – хата на другом ряду, чуть левее нашей, сразу за огородами, – уехали в Харьков к детям. Хотели продать дом за полторы тысячи – не получилось, не получается пока продать его и за восемьсот, вот и отдали нам ключи, чтобы присматривали. Пошли поглядим хату, может, тебе понравится.

Я ликовала. Конечно, понравится. Еще бы не понравилась! Я буду сама себе хозяйкой!

– А что ж ты раньше молчала?

– Да забыла я про эти ключи вовсе. А еще нам с тобой оказана великая милость – мы сегодня назначены дежурными по Аленкиному хозяйству.

– Вот это новость! Хорошая новость! Что-то случилось?

– Аленка со всем своим семейством срочно в город уезжает – ее подруга разбилась на мотоцикле.

– Насмерть? – спросила я с надеждой, что это не так. – Подруга, наверно, молодая.

– Ну да, молодая. И муж молодой. Приехали с Севера погостить к родителям. А туда сбежали от астмы. Подружка здесь сильно болела. В общем, насмерть… Аленка просила корову подоить. Сходим, что ли?

– А почему бы не сходить!

В общем, нам предстоял насыщенный день. И у меня не шла из головы Аленкина подруга.

Легко сказать – хата напротив. Напротив – это значит, надо пройти весь Тонин огород, затем мини-пруд, выхваченный ковшом экскаватора – за бутылку самогонки – в многослойной толще богатой баячивской почвы. Виктор запустил туда мальков карпа, да только карпов я что-то там не приметила. Затем надо было пройти заболоченный участок, мы шли по колено в грязи, она чавкала под нашими грубыми резиновыми сапогами, было тяжело отрывать ногу. Зато Ванька чувствовал себя в рюкзачке замечательно: он был сыт, в безопасности и все ему было нипочем.

– Тонь, а чего мы не пошли в обход?

– Да я и сама теперь об этом себя пытаю.

Я сколько ни силилась, так и не разглядела, где та река, которая по весне должна была разливаться в низине и превращать землю в черное сочное месиво. Ну, тек там какой-то ручеек или канавка, да что с того? Не мог же он превратить степную низину в плодороднейшую долину. Мы поднялись наверх, забирая левее, и вышли прямо к хатке, дверь открыли с трудом. Солнечный свет дымными струйками пробивался сквозь щели в ставнях, обозначил размеры аккуратной кухоньки, из которой хорошо просматривалась уютная маленькая гостиная по одну сторону и крохотная спаленка по другую. Тоня растворила ставни, в кровь исцарапав себе пальцы, солнечные зайчики сразу весело заплясали по дощатому полу. Чертыхаясь, замотав ранку носовым платком, Тоня деловито оглядела газовую плиту и кран с водой. Раковина под ним была разбита и склеена каким-то цементирующим раствором, который потрескался вдоль всего шва. И все-таки в доме было сухо и чисто, как будто хозяева только вчера покинули его. А главное – дом излучал добрую энергию, которой так не хватало нам с Ванькой. Я подошла к печи, погладила пальцами старую стертую керамику, она приятным холодком обожгла мне руку. Мы снова вышли на улицу. Веранду и окна хатки увивал виноград, его крючковатые ветви были аккуратно обрезаны по краям окон, равномерно нависали над металлической решеткой, закругленной аркой вверху, так что от дома прямо к саду шел широкий сводчатый зеленый коридор. Зеленый, конечно, летом – не сейчас. Солнце заливало окна дома, играло темными бликами на стекле, в нем можно было увидеть отражение легких перистых облаков в высоком небе, зависшего точкой ястреба. Чуть ниже дома раскинулся сад: груши, яблони и сливы – все в розовом мареве, готовое брызнуть нежным цветением. Пахло сырой землей, готовой дать жизнь новому урожаю.