Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 28)

Я лежала рядом с заснувшим малышом, с закрытыми глазами, но не спала, когда дверь в купе тихонечко отворилась, – я точно помнила, как закрывала ее на ключ. Я с трудом разомкнула свои отяжелевшие после бессонной ночи веки и вдруг увидела перед собой грязную цыганку с младенцем на руках – он спал, калачиком свернувшись у нее на груди в цветастой шали, переброшенной через плечо. Я вздрогнула – все произошло слишком неожиданно. Кроме того, эта мамашка с младенцем слишком уж напомнила мне меня саму. Она обвела цепким взглядом купе и мгновенно оценила ситуацию.

– Э, красавица, сама родила, без мужа, – резко бросила она. – Да ты не переживай. Все еще будет хорошо, все узлы развяжутся. Он сам за вами прибежит, да только ты… А-а, позолоти ручку…

Дальше я ничего не помнила – ни как открывала кошелек, ни как протягивала деньги. Вот только когда цыганки след простыл, я недосчиталась очередной сотни. Я расплакалась от отчаяния – деньги мои уплывали быстрее, чем я приближалась к своей цели. Перепуганный резким голосом цыганки, мой ребенок орал во всю мочь. Я мучительно вспоминала, что мне сказала цыганка, о чем хотела предупредить, но ничего вспомнить так и не смогла. У меня страшно разболелась голова, я была как будто чуть пьяная.

Часом позже я услышала залихватские звуки гармони – от них что-то задрожало внутри. Я выглянула в проход: гармонисту протягивали руки с деньгами со всех сторон. Ну почему вот так в жизни бывает: часом раньше гитарист и пел вроде бы не хуже, и играл, и лицо молодое, может, чуть провинциальное – да разве в этом дело? Но вот не удалось ему задеть некую тайную струну в людях, зажечь в глазах блеск. Может быть, народ еще в тот момент не проснулся или решил, что артист слишком молод и не следует приучать его к легким деньгам? Под уплывающие звуки гармони я радовалась успеху и признанию одного и плакала невидимыми слезами о судьбе другого. Это были слезы и о себе.

Словом, мало-помалу я приближалась к конечной точке моего пути. За окном вагона бурлила жизнь, далекая от светских раутов, фестивалей и конкурсов красоты, что густо разворачивались на экранах столичных телевизоров. И я вдруг со всей отчетливостью осознала, что она бурлит – независимо от меня, независимо от того, насколько плохо мне или хорошо. Что для всех этих людей вообще не важно, существую ли я на белом свете и какие драмы рвут мое сердце.

Итак, мое путешествие подходило к концу, да только вот незадача: я не знала, не помнила, где мне выходить. Вроде бы станция называлась Раздоловка, что невероятно соответствовало тому раздолью, которое открывалось глазу, стоило лишь миновать последний дом селения, но уверенности у меня не было. Когда-то мы с Тоней – в ту пору она еще жила не здесь, а в своей Никитовке – приезжали погостить к нашей двоюродной племяннице Аленке. Мы выходили на этой самой Раздоловке, а потом час или два – не помню точно сколько – шли пешком. И Тоня, и Аленкина мама Любаша – мои двоюродные сестры, их матери – сестры моего отца, – такой вот сложный семейный расклад, правда, далеко не полный. Это было давно, лет пять или шесть назад, теплый летний воздух струился и дрожал над бесконечными полями с кукурузой и подсолнечником. Тогда я была совсем молодой и мечтала о большой любви.

У меня был еще один вариант: доехать до Артемовска и попытаться оттуда автобусом добраться до деревни Бояки, или Баяки, или еще как-то так. Но когда не знаешь даже названия, трудно быть уверенной в успехе. В общем, я решила выходить на станции Раздоловка, тем более такая значилась в графике движения поезда.

Усатый проводник со свирепым лицом и добрыми глазами подал мне дорожную сумку, после того как я с Ванюшкой осторожно спустилась на перрон, подмигнул мне и сказал на прощание:

– Эх, где наша не пропадала! Если тебя не встретят – приходи, я бесплатно доставлю тебя обратно.

Я вышла на станции – к убогому железнодорожному вокзальчику времен прошлого столетия. Меня никто не встречал. Моему приезду никто не радовался. Я была один на один с жизнью. При этом у меня на груди в рюкзачке посапывал мой двухнедельный сын – самое большое счастье в моей жизни и самое большое испытание.

Я подошла к единственному окошку в зале ожидания, оно было закрыто, и я постучала в него. Никакого результата. Я постучала еще раз, но уже настойчивее. Когда минут через пять оно все же распахнулось и я увидела сонное недовольное лицо, я спросила, – наверно, очень робко, потому что тетка сразу же сжалилась, а может, ее растрогал вид младенца в рюкзачке, – я спросила, как мне добраться до Баяков.

– До Баячивки, маебутэ? – переспросила она. – Да як жэ ты с дитем малым та с сумкой? Туды ж бильшэ, чим пъять километрив будэ, та шлях зов-сим разруины.

– А может, кто подвезет? Я заплачу.

– Ну, попытай свого щастя, – маебутэ, и подвезэ. Тильки машина не пройдэ. Хиба шо яка подвода.

Я вышла из здания вокзала. Сумка оттягивала руку. На углу я увидела нечто, напоминающее очертаниями почту, и побрела в том направлении. Это оказалась на самом деле почта. На последние разменянные гривны отправила родителям телеграмму со словами раскаяния о том, какая я неблагодарная дочь. Я просила их не тревожиться. Обещала непременно исправиться. Я раскаивалась и в самом деле. Ведь не война же, в конце концов, думала я, не великое переселение народов, чтобы вот так с грудным младенцем отправиться в другую страну – налегке, не имея в сумке и одной смены белья.

Я вышла на дорогу. День медлил на переходе к ночи. Небо было серое и низкое. Ветер рвал мои волосы, и я набросила капюшон. Пахло влажной черной землей, птицы тревожно носились над полями – во всем чувствовалось приближение весны – той ранней, которая подобна осени. Сапоги мои стали тяжелыми от налипшей грязи, они были безнадежно испорчены. «А ведь когда-то я отвалила за них круглую сумму», – равнодушно подумала я. Я тащилась из последних сил, мне хотелось присесть, отдохнуть, покормить малыша, он слабо попискивал в рюкзаке – видно, воздух, напоенный терпкими запахами жирной земли, опьянил и его. Но присесть было негде. Закончились хаты, впереди лежала бесконечная дорога, скудные горизонты. Сумка оттягивала мне руку, я постоянно перекладывала ее из одной в другую, пока не поняла, что это ничего не меняет, – я делаю это практически поминутно. Я остановилась у обочины, раскрыла сумку и вывалила из нее все грязные пеленки Ваньки, которые накопились за дорогу, и, хотя по объему сумка резко похудела, легче она не стала. Через полчаса я снова остановилась и выбросила в канаву четыре коробки с молочными смесями, кроме одной, которую я оставила в качестве «НЗ». Ванька вел себя сносно, и это давало мне силы идти. Через полчаса я заметила впереди какое-то деревянное строение, напоминающее очертаниями то ли церковь, то ли часовню. В прошлый мой приезд его здесь не было. Минут через десять я поняла, что не ошиблась. Я бросила сумку у входа, мне было все равно, украдут ее или нет. Да и красть здесь ее было абсолютно некому, не говоря уже о том, что и поживиться-то было особо нечем. Я вошла, внутри все было очень скромно – иконостас по центру, свечи перед аналоем, какая-то старушка неистово молилась на коленях у иконы Божьей Матери, маленькая девочка в огромных резиновых ботах стояла рядом, понуро опустив голову. Мелькнуло лицо немолодого, в черном, священнослужителя. Очень хотелось присесть, но нигде не было ни одной скамьи, и я приткнулась к стене, закрыла глаза и постояла минут десять. Я попыталась вспомнить хотя бы одну молитву. С трудом, своими словами, совсем неумело прошептала «Отче наш», а потом слова раскаяния и благодарности, мольбы о прощении и надежде – все перемешалось в моем воспаленном мозгу – полились легко сами, со слезами вместе.

Когда я вышла из храма, было уже достаточно темно. Наверно, я одолела еще километр, за спиной вдруг послышался звук несмазанной телеги. Вскоре – я все-таки нашла силы обернуться – увидела ее позади: белеющее в ночи пятно своими размытыми очертаниями напоминало лошадь, она понуро тащила за собой раздолбанную телегу.

– Сидай, – сказал мне возница, поравнявшись со мной. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь мне. Я сама забросила сумку, потом аккуратно положила на солому Ваню, потом с трудом взобралась сама, при этом мне пришлось стать спиной к подводе и подпрыгнуть, и только затем взяла малыша на руки.

Всю долгую ухабистую дорогу нас трясло, подбрасывало, я повизгивала на колдобинах, цепляясь одной рукой за борт телеги, другой изо всех сил прижимая к себе Ваньку. Мужик не проронил ни слова. Ему было неинтересно – ни откуда я еду, ни к кому, ни зачем. Я была благодарна ему за это. Я была благодарна всем, кто не вламывался в мою жизнь, не обливался надо мной слезами. Мы въехали в небольшой лесок, лошадь зафыркала. Минут через пять среди деревьев мелькнула большая вода. Пахнуло сыростью и тревогой. На какой-то момент я будто очнулась – в недоумении оглянулась и как бы увидела картинку со стороны: мрачный в ночи лес с уродливыми остовами кряжистых деревьев, заросший пруд с сухими стрелками камышей, впереди – широкую спину мужика в грубом тулупе и за ним… себя с ребенком на руках. Зачем я здесь? Что ищу в чужой стороне?