Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 30)

Мы сделали еще одну ходку – перенесли мои и Ванькины пожитки и еще кое-что, что щедро выделила нам Тоня: постельное белье, одеяло, подушки, старые простыни для Ваньки. Я очень устала. Но надо было еще сходить вместе с Тоней в конец деревни, к Аленке за молоком. Радовало то, что Аленкин дом стоял теперь в ряд с моим – на одной улице.

Аленкина хата возвышалась на основательном фундаменте, вокруг лепились коровник, птичник, свинарник и горбился погребок с зимними запасами. Все когда-то было задумано и сработано накрепко, казалось бы, на века. Да только к свинарнику теперь опасно было приближаться. В любой момент могла обвалиться крыша и придавить кабана, ютившегося внутри, или любую живность, оказавшуюся рядом. Посовещавшись, мы решили кабана оставить некормленым.

– Черт с ним! – сказала Тоня. – За день, небось, не сдохнет.

Движимые любопытством, мы вошли в Аленкину хату, хотя об этом она нас как раз и не просила, да нам и не требовались вовсе ни ее просьба, ни ее разрешение. Хата была крепкая, с душем и туалетом, что для деревни вообще роскошь, с большой гостиной, с двумя спальнями, одно неудобство – кухня была проходная. Однако на всем лежал отпечаток запустения. В зале огромной спрессованной горкой высилось неглаженое белье, пленительным кружевом выглядывала дорогая юбка, сверху распласталось немыслимой красоты детское платьице – наверно, Катькино.

– Как ты думаешь, сколько месяцев надо было это белье копить? – спросила я.

– Хорошо, хоть стирает, – задумчиво произнесла Тоня и шагнула на кухню, а оттуда сразу на выход. Я с Ванькой семенила следом. Полки на кухне были пустые, хоть шаром покати.

В коровнике мы подоили корову, то есть доила Тоня, а я ее развлекала.

– Тонь, а что оно течет совсем уж тоненькой струйкой? Так, что ли, надо?

– Слушай, хорошо, что вообще течет, я ведь дою в первый раз. Хочешь попробовать?

– Не хочу, да и Ванька спит, не хочу его тревожить.

Молоко продолжало течь слабой струйкой, но Тоня доила и доила корову – что сейчас надоит, то и будет нашей едой, по крайней мере, на ближайших два дня.

В птичнике было полно яиц – в каждом гнезде по яйцу. Даже в этом у Аленки был полный беспорядок. Нет, чтобы приучить кур к одному месту, – она халатно позволила им нести драгоценные яйца сразу в пяти гнездах.

– Елки-палки! Сколько добра пропадает, а мы голодаем! – ахнула Тоня.

Она аккуратно разложила награбленное по карманам, потом стала совать мне яйца в рюкзак – в свободные кармашки по бокам от Ваньки.

– Осторожно, Тоня, можем не донести.

– Ну не оставлять же их Аленке, она им счет потеряла – куры несут каждый день по десятку.

Мы продолжали инвентаризировать Аленкино хозяйство с рвением давно и сытно не наедавшихся людей. Погреб оказался закрыт. И хотя ключ мы нашли в щели, открыть его так и не смогли, а то бы разжились еще чем-нибудь. Единственная удача – перед дверью стоял бидон с подсолнечным маслом, мы заполнили им пустую трехлитровую банку, прихваченную на всякий случай в хате. Упоительная легкость грабежа!

– Может, не заметит, – равнодушно сказала Тоня.

В общем, мы обеспечили себя едой на ближайшие дни.

– Пусть бы они в городе еще на пару дней задержались, – мечтательно произнесла я.

– Ты что! Кабан с голоду сдохнет! – серьезно сказала Тоня.

– И то правда! – и мы прыснули с ней разом.

Мы беззастенчиво обобрали Аленку, да только что нам оставалось делать, если все наши мысли были лишь о еде – ее не хватало, как в голодные послевоенные годы. Даже если мы с Тоней и не познали того кошмара, я отлично помнила фразу бабушки (другой, не той, что была общей у нас с Тоней), что, наголодавшись в войну, она всю жизнь старалась наесться впрок. Но, если честно, все дело было в том, что я уже не могла смотреть на худенькие тушки голубей, контрабандно настрелянных Виктором в колхозном амбаре. Тоня заморозила их и каждый день понемногу готовила рагу.

Быт наш с Ванькой потихоньку обретал человеческие черты. В первый же вечер пришел Виктор, наладил нам газовую печь, водопровод – ему пришлось прилично повозиться. Мы с Ванькой отметили новоселье – испекли из Тониных яблок и Аленкиных яиц отличную шарлотку, угостили ею Виктора и Тоню.

В два часа ночи, лишь только я покормила Ваньку, кто-то постучал в окно. Я накинула халат и выглянула – это был Виктор.

– Корова наша телится, иди помоги Антонине, – сказал он так, будто был уверен, что я в состоянии оказать Тоне неоценимую помощь. – Я посижу с Ванькой, пока вы управитесь.

Легко сказать – иди помоги! Конечно, я уже не была той боязливой девочкой, которая без оглядки бежала от любых трудностей. Но все же… Я со страхом переступила порог коровника, на меня пахнуло сладковатым теплом хлева, чуть гнилостным запахом навоза. Я поставила в угол фонарь, который дал мне Виктор. Тоня подняла голову.

– А-а! Это ты, Женя! Принеси мне теплой воды из хаты.

Я бросилась выполнять команду.

– Да захвати чистые тряпки, они приготовлены на столе.

Я рванула к выходу. Машка жалобно замычала вслед. Я мгновенно осознала, что не переношу ничьих страданий – даже бедной Тониной коровы. Я обернулась – Машка лежала на ворохе соломы, под тусклым светом слабой лампочки, огромной тяжело дышащей глыбой. Я увидела вдруг, что весь сарай в паутине, ее смутные кружева, словно на пяльцах, были натянуты по углам и под потолочными перекрытиями. Я снова бросила жалостливый взгляд на Машку, ее брюхо неестественно бугрилось и заходило вдруг ходуном, из огромных коровьих глаз потекли слезы.

– Ну иди уж быстрее, – устало сказала Тоня.

Пока я дошла до хаты, я несколько раз чуть не упала. Ноги увязали в грязи, в какой-то хлюпающей жиже, я долго вытирала сапоги о решетку у крыльца, потом искала выключатель на кухне, чертыхалась, ждала, пока вода еще немного нагреется, искала тряпки – на столе их не оказалось. Потом осторожно и медленно потащила все это в сарай, в страхе, что снова споткнусь и горячая вода выльется прямо на меня. Когда я вернулась в коровник, теленок уже был у Тони на руках. Она обтерла его сухим тряпьем – малыш был скользкий и липкий – и сразу же занялась коровой.

– Надо ее освободить от детского места, – сказала Тоня решительно. – Я ведь первый раз принимаю теленка. Знаю все только теоретически – баба Соня преподала короткий курс, – добавила возбужденно она.

Я видела, как она намотала что-то на руку и потянула на себя. Машка снова замычала, но уже не так жалобно, как полчаса назад. Я не стала смотреть на то, что делает Тоня, но все же боковым зрением я видела, как какое-то кровавое месиво тяжело шмякнулось к Тониным ногам. Я попыталась сосредоточиться на теленке. Он был чудо как хорош – с белым пятнышком на лбу. Я не видела ничего лучше в жизни, разумеется, не считая моего Ваньки. Теленок лежал – совсем игрушечный – с точеными ушками, маленькие ноздри дышали размеренно, ножки с ювелирно выполненными копытцами были грациозно сложены. Он был игрушечный, но при этом живой и теплый. Машка нежно лизала его своим шершавым языком. И я никак не могла взять в толк, почему такое, изящно сработанное создание могло появиться на свет лишь в результате самых тяжких физических страданий, выпадающих на долю другого живого существа.

Тоня устало вытерла рукавом взмокший лоб, хотя – ей-богу! – ночь была довольно холодной. У меня тоже по спине пробежала струйка пота, а ведь я вовсе не перетрудилась. Тоня обтерла Машку мокрой тряпкой, потом сухой, подбросила ей свежей соломы.

– Все! Пошли спать!

А через два дня я слегла, как раз в тот день, когда получила телеграмму от Андрея – всего с одной короткой фразой: «Береги малыша!» Ни тебе здрасте, ни тебе до свидания! В общем, он не морочил меня больше посулами, не раздавал клятвенных обещаний, не вламывался в мою душу, он просто обозначил круг своих приоритетов. Я, словно в бреду, вставала ночью, чтобы покормить Ваньку, днем сквозь помутненное сознание делала смеси (у меня вдруг пропало молоко); пеленки я бросала в угол – скоро их собралась целая гора. К вечеру пришла Тоня и, слегка прикоснувшись к моему лбу, так и ахнула.

– Ты вся горишь! А что это у вас так холодно?! Как это ты еще ребенка не застудила?!

Она бросилась успокаивать разоравшегося Ваньку, потом стирала пеленки и подгузники (пользоваться памперсами Тоня меня решительно отучила: не барское это дело, да и вредно, говорят, лучше сэкономь денежку, Надька, небось, привозит их с наценкой, на всем, зараза, деньги делает). Потом Тоня бросила все и со словами: «Тебе надо пить антибиотики», – понеслась куда-то. Через час она вернулась с таблетками, забрала Ваньку и побежала доить корову.

Я смутно помню следующие три дня. Как-то ночью, в одну из тех сумбурных, горячечных, сумасшедших ночей, когда я лежала с закрытыми глазами в полубреду и меня бил сильнейший озноб, мне то ли привиделось, то ли действительно тренькнула калитка. Я никак не могла разомкнуть своих пластилиновых век, но чувствовала, что стоит мне сделать усилие и разорвать их, и я обязательно увижу в угасающем ночниковом свете Андрея на пороге своей халупы, как всегда неуловимо элегантного с его загадочной полуулыбкой – полузнанием чего-то весьма значительного. Он улыбнется снисходительно, будто бы скажет: «Да, я здесь, сегодня я с тобой – ведь ты этого хотела!» Я открывала глаза, протягивала руку – я хватала пустоту – такую явную, вполне материализовавшуюся до боли, до ломоты в сжатом кулаке. Потом я проваливалась куда-то и видела себя с ним уже на концерте, кажется, звучал орган, и музыка как будто расширялась и вот-вот готова была захватить нас в сумасшедший вихрь и бросить затем в узкую звездную реку. Потом был ужин при свечах и маленький букет крошечных голубых цветов с нежным тонким ароматом – на белой кружевной скатерти, – и все это на палубе роскошно белеющей в ночи яхты, на фоне огромной висящей над вздыбленной темнеющей горой луны и лилового шлейфа прибрежных фонарей. И я уже разговаривала с ним иначе, иначе запрокидывала голову и немного щурила глаза, – словом, делала все абсолютно не так, как свойственно мне в обычной жизни, когда у меня нет ни малейшего желания нравиться. А он все говорил и говорил, я мало что улавливала в тех завораживающих речах, помню лишь обволакивающий тембр его голоса, который обещал в будущем череду волнующих событий. Скептик и насмешник, он вдруг прикидывался неотшлифованным алмазом и шлифовать, разумеется, доверял только мне. Я забыла даже, что в иных ситуациях осторожность равна самосохранению. Я завороженно слушала его речи, я наслаждалась вином с привкусом любовного зелья, я восходила в своих мечтах до высот ослепительного счастья. А дальше каким-то неясным образом узкая звездная река превращалась в долгий темнеющий коридор с редкими лампочками над дверьми, и я шла и шла по этому мрачному коридору и стучала во все эти двери, да только мне никто не открывал, а когда все же открывали, я видела сплошь чужие лица. Они с трудом размыкали свои склеенные губы, что-то сбивчиво бормотали, горестно замолкая, но ни один из них не подал реплики, которой я так ждала.