Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 31)
Тоня приходила каждый день, варила какую-то кашку, я ела плохо – все казалось невкусным, от всего подташнивало. И я ужасно переживала из-за Ваньки, мне казалось, что он непременно пропадет без меня. В доме было по-прежнему холодно. Потом Тоня, проконсультировавшись у Виктора, где-то что-то подкрутила, и в хате начало теплеть. Она снова ушла, сказав на прощание, хотя я ей и слова не промолвила о Ваньке:
– Да ты не волнуйся! С Ванькой все хорошо – Виктор тетешкается. Как только температура сойдет, я верну тебе твою драгоценность.
Я представляла грубые руки Виктора и как он неумело управляется с крохотулей Ванькой, и это заставляло меня выздоравливать быстрее. Еще через два дня Тоня – ко всеобщей радости – вернула мне Ваньку, да в придачу притащила какую-то торбу, из которой чуть позже, после приступов бурного ликования по поводу воссоединения семьи, извлекла вышитую по краям, нежного цвета, старинную скатерть, накрыла ею стол, поверх постелила тонкую прозрачную клеенку, потом развернула широкий домотканый коврик, бросила его на пол, и наше жилище в один миг стало уютным и родным. Я испытывала к Тоне самые нежные, самые сильные чувства. Она спасла меня и Ваньку от неминуемой гибели.
А через неделю заболел Ванька. Я не находила себе места. Я знала, что маленькие дети редко болеют, у них обычно все еще силен материнский иммунитет, но все же это случилось. У него поднялась температура, и глазки утром затекли густым клейким гноем, так что на второй день он не смог вообще их открыть. Конечно, надо было бежать к детскому врачу, да только где он, тот детский врач? В центральной усадьбе фельдшерский кабинет пустовал, а ведь когда-то – по рассказам Тони – здесь был даже свой стоматолог. И снова нас спасла Тоня – она принесла какие-то глазные капли двух видов: одни темные, другие прозрачные, и я капала, капала их по очереди каждые три часа. Хотя еще надо было исхитриться, одной рукой зафиксировать Ванькин глаз, а другой попасть из пипетки прямо в узкую щелочку. Температуру мы сбивали жидким парацетамолом, он плохо помогал, но что нам оставалось делать! Я не выпускала малыша из рук целых три дня.
Дней через десять глазки очистились.
А потом в Баячивку пришла настоящая весна. Только ради этого стоило сюда примчаться. Заклубились пенным маревом сады, холмы покрылись изумрудной травой, воздух стал прозрачен и напоен ароматами, которых я не знала в городе. Мой сад покрылся красными пятнами дико разросшихся тюльпанов, вперемешку с белыми нарциссами они привнесли мажорное звучание в и без того торжественную поступь весны, крыльцо и веранду увил виноград, его нежные лозы потянулись к солнцу. Для глаз открывался такой простор, такой умиротворенностью веяло от дивных холмов, что я потихоньку стала приходить в себя, чувство уязвимости, незащищенности проходило, меня отпускала боль. Я больше не вспоминала о злополучной телеграмме.
Ванька на глазах превращался в розовощекого бутуза. Я стала давать ему понемногу деревенский творожок, чуть-чуть яичного желтка и скребла по яблочку в день. Яблок мне Тоня принесла мешок. На вид они были невзрачные, но Ванька за милую душу слизывал с чайной ложечки яблочную кашицу. Как только я вывозила его на бывшей Катькиной (Аленкиной подросшей дочки) коляске на просохшие дороги и начинала катать, он мгновенно засыпал. Первый раз, когда он улыбнулся во сне, я онемела от восторга. Мой ребенок счастлив, раз улыбается, пусть и во сне. Какие ангелы витают над ним, какие добрые вести и образы ниспосылают в его маленькое сердце?!
По ночам Ванька стал просыпаться лишь на короткое время – только для того, чтобы поесть. Я перепеленовывала его, осторожно выкладывала рядышком, и он быстро засыпал, смешно вытягивая во сне губки. Утром, когда я разворачивала его, он начинал потягиваться, радостно сучить ножками и ручками, гулить, корчить уморительные рожицы, – словом, минут пятнадцать-двадцать он пребывал в отличном настроении. Я делала с ним зарядку – он приходил в полный восторг, ласково разговаривала – он внимал каждому моему слову, напевала простенькие мелодии – он подвывал мне. Единственное, что меня огорчало, – в свободном состоянии он выкладывался дугой, закручивался этакой рыбкой, как будто мышцы с левой стороны животика были немного расслаблены. Я смотрела на него и ужасно переживала – словно доверенную мне очень важную работу я выполнила не самым идеальным образом.
Аленка отдала мне, как я уже рассказала, старую Катькину коляску, разбитую, обшарпанную, но все-таки она катилась по бездорожью, и это было главное. Теперь мы с Ванькой могли доехать до магазина, купить молока, хлеба, чая, сахара – такой минимальный паек постперестроечных времен – и на этом продержаться еще какое-то время.
Рядом с магазином находилась забегаловка под гордым названием «Кафе». Его содержала Надька – еще одна наша родственница. Вернее, ее муж Сашка был нашим с Тоней троюродным братом, а Надьку он привез из какого-то гуцульского села. Ни Сашку, ни Надьку мы знать не знали, пока не пересеклись наши пути в Баячивке на заре дикого капитализма. Надька оказалась девкой хваткой, взяла в аренду кафе, и торговля у нее покатилась как по накатанной. Потом она организовала выездную торговлю еще в четырех ближайших деревнях и пошла богатеть как на дрожжах. Продукты в Надькиных лавках шли нарасхват. Она ходила вся из себя прифранченная, завела себе молодого бойфренда, но и Сашку не обижала. Он был не по-деревенски элегантный, с благородной сединой, круглый, гладкий – весь лоснился. Его облик являл собой полное довольство жизнью, несмотря на Надькины измены. Вот только с детьми у них были проблемы – заниматься ими было абсолютно некому, да и некогда. Сашка как завгар принимал по расписанию благодарность от облагодетельствованных им клиентов, Надька моталась в райцентр за товаром, а их тринадцатилетний обалдуй караулил мамкину сумку, набитую деньгами, чтобы урвать хоть что-то от бешеных Надькиных доходов. Бедная Надька даже в туалет ходила с сумкой, полной гривен и долларов. Дочка их «успешно» училась в Харькове, проматывая то золотую цепь, то кольцо, то серьги, щедро даримые Надькой по поводу и без.
Завидев меня с Ванькой, Надька радостно бросалась мне на шею, дарила шоколадку, жвачку, чупа-чупс. И хотя Ванька еще не познал растлевающий вкус чупа-чупса, шоколада, а тем более жвачки, мы были благодарны ей и за это.
Следующим нашим пунктом в ровном течении дня было посещение Тони. Она была нам всегда неизменно рада, и это держало нас на плаву. Иногда она заигрывалась с Ванькой, тогда я становилась к плите и начинала готовить обед: какие-нибудь котлетки из Аленкиной коровы – той самой, что, по рассказам, в прошлом году застряла в болоте, да и напоролась там на разбитую бутылку, осколок которой разорвал ей на ноге сухожилие. И Аленке не оставалось ничего другого, как забить ту самую корову. Как есть эту бедную живность, вся история жизни которой проходила на глазах у хозяев, я не могла взять в толк. Может, поэтому Аленка и не ела сама ту корову, а продавала ее по частям Тоне. Однако я сомневаюсь, что Аленка была столь сентиментальна. Шея коровы туго крутилась в мясорубке. Я изо всех сил прижимала телом стол к окну – чтобы он не плясал при каждом повороте ручки мясорубки. Когда фарш был готов, я добавляла в него картофелину или морковку, а иногда и то и другое, лук и специи – все, что было под руками, делала круглые маленькие котлетки, слегка обжаривала их и долго тушила на маленьком огне. Виктор, приходивший на обед, подозрительно долго разглядывал мои котлеты, прежде чем решался проглотить одну из них, – они не были похожи на Тонины, как следует прожаренные на сковороде и оттого темные и с сочной корочкой. Он осторожно надкусывал первую, пытаясь понять, что же это такое, он делал это точно так, как Ванька впервые пробовал яблоко, а потом – ничего! – ел, вполне наслаждаясь.
– А было бы неплохо завести двух, а то и трех жен, – вдруг говорил он мечтательно. – Одна на кухне, другая с детьми, третья в спальне.
– А ты справишься? – беззлобно спрашивала Тоня. – Особенно в спальне?
Как-то раз, в конце мая, когда я была особенно в ударе, а может быть, просто очень голодна (все-таки Ванька рос и становился больше, а я, соответственно, меньше), я приготовила у Тони чудный плов в честь выходного дня – из молодого крепкого петушка, которого Виктор с утра приговорил к закланию. Вообще-то, видеть, как я уже сказала, как в твоем дворе что-то бегает, подобно Аленкиной корове или бедному Тониному петушку, а потом из этого готовить супчик или жаркое – это отдельный разговор, это не для изнеженных городских душ. Так вот, я сварила из шейки и грудки бульон, залила им два стакана длинного риса, который высыпала на предварительно обжаренное с морковью и луком мясо, все пересыпала изюмом. А через час мы сидели в роскошном Тонином саду – над пловом, приготовленным по рецепту моей бабушки (другой, не той, что была общей у нас с Тоней), вдыхали его волнующий аромат, вспоминали бабушку. Я покачивала ногой коляску с Ванькой, когда увидела во дворе Любашу, прикатившую нежданно из Никитовки, – Аленкину маму и нашу с Тоней двоюродную сестру в одном, как теперь говорят, флаконе.