Анатолий Матвеев – Тула – проклятие Гудериана (страница 13)

– А у нас полк был, молодёжи почти нету, все в возрасте, семейные. Он и давай рассказывать, что не надо бояться немецких танков. Все, значит, стоят, ухмыляются и про себя небось думают: «Мели, Емеля, твоя неделя». А он построил полк с двух сторон возле стрелковой ячейки[2], сам туда спрыгнул и танку командует: «Давай!» А сам на корточки присел и ждёт. Танк газанул, на окопчик наехал и давай его утюжить. То одной гусеницей пройдёт, то другой, а потом над окопчиком встал и давай крутиться. Все глаза выпучили, думали – всё, конец майору, кто-то уже лоб стал крестить и бормотать: «Спаси, Господи, его грешную душу. Спаси его, Господи…»

Иван помолчал и продолжил:

– Не поверите, у меня волосы под пилоткой зашевелились и холодный пот прошиб. Ни за что ни про что, по своей дурости сам в могилу залез. А танк вперёд проехал и остановился. Все уже вперёд шагнули майора откапывать и хоронить. Вдруг земля зашевелилась, и он, как червяк, до пояса вылез, глину со спины стряхнул, учебную гранату шваркнул аккурат на моторное отделение, потом вылез, пилотку об колено выбил, ею спереди себя отряхнул, посмотрел на нас и говорит: «Все видели, что танк мне ничего не сделал, и пока немецкий танк, уверенный, что раздавил русского, отъезжает, вы должны выскочить и кинуть ему гранату, лучше бутылку с зажигательной смесью, на моторное отделение и спокойно стоять, смотреть, как немецкий танк горит. А фашистских танкистов, когда они из танка, как тараканы, полезут, препроводить на тот свет. Всё понятно?» Все вместо ответа закивали головами, не переставая смотреть на него как на выходца с того света. А майор, оглядев всех и хитро улыбаясь, вылез окончательно и спросил: «Всё понятно или повторить?» Все зашумели, а он продолжил: «Надеюсь, в бою перед танком не спасуете. А испугаетесь и побежите – он вас из пулемёта срежет и гусеницей раздавит. А в окопе вам и сам чёрт не страшен, не то что танк».

И майор, потоптавшись возле ячейки, стал отряхивать с себя землю. Народ обступил и тоже старается, ему помогает. Он стоит улыбается. Тут комдив подлетает, и в крик: «Что происходит?!»

А майор ладонь к козырьку – и докладывает. Так и так, провожу обкатку танком. А комдив пальцем над головой размахивает и не унимается: «Что за бардак вы здесь устроили?!»

И глаза таращит, надулся как пузырь, вот-вот лопнет, хотел, видно, ругнуться, но не стал. А майор что – повернулся и пошёл. Оно понятно, плетью обуха не перешибёшь. Спорить со старшим по званию бесполезно. А комдив стоит, не знает, что делать, головой покрутил и вдруг рявкнул: «Разойтись!»

После этого ещё с неделю только и разговоров было про майора. С тех пор уважение большое заимел. Только комдив, как майора увидит, злобой так и пыхтит. Завидно ему, что у майора Золотая Звезда Героя, пусть и заслуженная, а у него одна медалька, 20 лет службы где-нибудь за письменным столом в канцелярии в РККА.

После рассказа Ивана и чая всех стало клонить ко сну. Иван на ощупь в темноте наломал лапника и, убедившись, что спать будет не на голой земле, не снимая шинели, улёгся, поджав ноги и обняв винтовку, заснул. Первый раз за все эти дни спал безмятежно, почти как дома.

Проснулся ещё в темноте. Все сидели у разгоравшегося костра. Гремя крышкой, закипел чайник. Иван подсел к ним. Хотелось что-нибудь сказать, но не знал что. Выпили чай молча и пошли в сторону пробивавшегося над лесом рассвета.

Четверо его новых знакомцев шли впереди; он, стараясь не отстать, за ними. Стало светать, медленно из осенней дымки прорисовывались деревья. Неожиданно вышли на тележную лесную дорогу. Медленно она наполнялась такими же, как они, горемыками, грязными, небритыми, с кусками присохшей к сапогам глины, с подоткнутыми за пояс полами шинелей, в жёстких от сырости плащ-палатках. Никто не смотрит по сторонам, никто не смотрит вперёд, только в спину впереди идущему. Снег сменяет дождь и тут же тает. Никто не ободряет этих хмурых людей, они не идут, они бредут с согнутыми событиями последнего времени спинами.

Казалось, что эти люди поднялись так рано и идут, чтобы успеть на какое-то важное собрание. Все они шли вместе, но каждый был сам по себе. В полумраке Иван потерял своих ночных встречников и шёл, шёл. Хотелось встретить хоть одно знакомое лицо. Кругом были свои, но он никого не знал. А ещё вдруг понял, что кругом одни солдаты, но куда-то подевались офицеры. И вся эта безродная масса двигалась в ту сторону, где непременно должны быть свои. Так крупинка железа изо всех сил тянется к магниту, пока не достигнет его и не успокоится.

Над дорогой пролетел самолёт. Пролетел так быстро, что было непонятно, чей он, наш или немецкий. Сколько Иван прошёл за день – и не поймёшь. Грязь, взбаламученная впереди идущими, приставала к ногам, мешала идти.

Что-то тормозило и без того медленное движение. Иван, обходя по обочине, ускорил шаг, словно ожидал увидеть, что согреет его сердце и успокоит разбережённую душу.

Посреди дороги кругом стояла толпа, а в середине возвышался майор. Он, оборачиваясь то в одну, то в другую сторону, говорил:

– Солдаты, можно бежать и бежать, но кто будет защищать ваших жён и детей? Кто?

Все молчали. А он продолжал:

– Или всё отдадим немцу. Бери, нам не жалко. А мы под кроватью схоронимся…

Из толпы раздался голос:

– Сами-то кто будете?

– Командир полка майор Кравченко. Становись!

И вся, до этого безродная, масса, словно ждавшая того, кто поведёт её за собой, вытянулась вдоль дороги. Спины выпрямились, лица посветлели.

Майор быстро прошёл вдоль шеренги, поделил людей на взводы, назначил старших. А потом встал перед строем и сказал:

– Увидел врага – стреляй. Не успеешь ты, успеет он. И смотри в оба и на небо, и по сторонам.

Он мог бы этого не говорить. Но чем больше глаз наблюдают за происходящим, тем больше шансов у всех остаться живыми.

Ивану, переминавшемуся с ноги на ногу, хотелось подойти и сказать, что он из его полка, но пойдут расспросы, что да как, да почему и как ты здесь оказался и где был до этого, поэтому остался с теми, кто стоял с ним рядом. Как потом узнал, что от его роты, а значит, и от взвода нет никого в строю.

Колонна новой части, качнувшись, скорым шагом двинулась в том же направлении. А направление было одно – на восток, к своим.

Майор на ходу вызывал по несколько бойцов и приказывал осматривать обочины и прилегающие леса. Нужны боеприпасы и продукты. Скоро колонна обросла подводами с двумя пулемётами «максим» и ящиками с патронами, потом ещё подводами. На них посадили раненых. Это произвело хорошее впечатление на весь отряд. Люди стали знакомиться друг с другом, узнавать, откуда родом. Отчуждённость отступления пропала. Две подводы с продуктами поспешили вперёд, и часа через два всех ждал обед.

И это маленькое событие стало значимым для всех, и они осознали себя не бегущими окруженцами, а войсковой частью. К великой радости майора, нашли брошенные кем-то четыре сорокапятки и два ящика снарядов. Майор, подходя по очереди к каждой пушке и поглаживая их, радостно приговаривал:

– Теперь нам сам чёрт не страшен, не то что немцы.

Всех порадовало понимание того, что, если нагрянут фашистские танки, будет чем их пощипать.

Пушки привязали к телегам. Попались и две полуторки, притулившиеся у обочины, но без бензина. Майор походил вокруг, повздыхал, махнул на них рукой и не оборачиваясь пошёл дальше.

Теперь весь отряд был обеспечен оружием, и ещё десяток подобранных винтовок ждал своих бойцов. Отряжённые влево и вправо бойцы возвращались то с мешком картошки, то с какими-то банками, то с винтовками и гранатами.

И майор, глядя на эту суету, радовался, что бойцы ощутили себя не просто коллективом, а войсковой частью, которая в случае опасности не побежит сломя голову, а станет стеной и будет стоять и ждать его приказа. Ведь люди, поверившие в него, сами того не замечая, стали сплочённой силой.

Майор

Ещё в Фошне, под Брянском ты, майор, получил приказ комдива о выходе из окружения. Дельного от комдива ничего не ждал, но и перечить начальству не стал. Как говорится, плетью оглобли не перешибёшь. Целыми днями дивизия, а верней, что от неё осталось, а остался его полк и батальон сапёров, двигалась лесными тележными дорогами на восток.

И ты, майор, с горечью смотрел на это, сознавая, что такая сила, пока ещё сила, так могла бы долбануть прорвавшихся немцев, что им небо с овчинку бы показалось.

Но комдивизии, наверное, думал только об одном – добраться до начальства, а уж там пусть решают, что делать остаткам дивизии, обороняться или наступать.

Проходя лесными дорогами, ни одного немца не встретили, ни одного выстрела не прозвучало. Шли, прячась от врага, по своей земле. И горько тебе, майор, было осознавать это. О чём ты думал, когда собрал вокруг своего полка безродную бегущую массу и напомнил им, кто они? И вот теперь эти люди под твоим началом. От тебя, только от тебя зависит, сколько красноармейцев ты выведешь к своим. Потому что там, на востоке, где гремят выстрелы, где свои держат оборону, нужны не просто люди, а обстрелянные бойцы, пусть истёртые, измочаленные отступлением, но не растерявшие веру в победу.

И ты ведёшь их за собой, потому что понимаешь, что твой долг и твоя честь не позволяют тебе поступить по-другому. Потому что не сидел ты, не гонял чаи в штабе, а исползал по земле, излазил по окопам столько, словно ты не командир полка, а взводный или ротный. И люди, глядя на тебя и проникаясь уважением, в какой бы ситуации ни оказались, не побегут сломя голову, а будут стоять насмерть, потому что верят тебе. Верят.