Анатолий Маркуша – Вместе и врозь (страница 34)
А черта тебе в мимолетном видении Цейлона? Ну и что с того, что его горы Педроталлагала в 2524 метра высотой и Киригалаллипола в 2380 метров поглядели тебе вслед?
Ничего, конечно, если мерить жизнь единственно комфортной меркой. Но если есть в тебе хоть что-то живое и беспокойное, то и Педроталлагала и Киригалаллипола имеют особую цену, хотя бы ту, что позволяет понять смысл превосходных строчек Расула Гамзатова:
— Слова! — сказал бы Фурман, услышь он такие рассуждения.
Что ж, пусть так думает и так считает, это беда его, а не моя! — что он за словами ищет один только голый смысл, не признавая ни чувств, ни эмоций. Позволю сделать такое заключение: мне жалко вас, товарищ Фурман, кандидат тех или иных наук, жалко потому, что доктором в недалеком будущем вы, вероятно, станете, а Человеком — едва ли. И больше я не стану с вами спорить. Желаете знать почему? Пожалуйста: с вами спорить нельзя. Когда я говорю вам: дважды два — четыре, вы беспардонно возражаете мне, но трижды три — девять. Так что оставайтесь со своей правдой, пользуйтесь ею, желаю вам удачи! Ведь ваш бог, которому вы поклоняетесь с младых ногтей, учит: добейся удачи любой ценой и подними свой пиратский флаг над ошалевшим от "научных" фейерверков миром…
Интересно, кто формировал судовую библиотеку? Книг тут довольно много — тысяч пять томов, может, и больше. Хранятся они в плотно закрывающихся шкафах ну а дальше… дальше начинается сказка венского леса! Третий том из собрания сочинений Белинского странно соседствует со вторым и пятым томами Ирасека, рядом — "Инструкция по выкармливанию домашней птицы", "Боевой устав пехоты", "Избранное" Беранже, "Домашние олени", "Вулканы Камчатки", "Кавалер Золотой Звезды", "Лирика" Симонова и так далее, и в таком разрезе. Однако всю верхнюю полку занимает полное собрание Чехова — том к тому…
Отец любил повторять:
— Чехов говорил: "Надо себя дрессировать".
Вспоминаю эти слова в виду цейлонского берега. Странно — Чехов проходил этими широтами, ступал на землю Цейлона. Правда, ничего не написал об этом, только в письмах упоминал о своем хождении по морям и океанам. Может, не успел? А скорее из щепетильности — не мог себе позволить писать о виденном мимолетно.
Да, надо, обязательно надо себя дрессировать.
Подумать только — двадцать лет критики сочиняли глумливые рецензии почти на все написанное Чеховым, мало того — объявили бардом слюнтяев и рохлей, певцом тоски и печали! Его, который всю жизнь работал, смеялся, увлекался и больше всего на свете не переносил болтунов и резонеров…
Буду каждый день читать Чехова. Обязательно. И начну с переписки. Кстати, это лучший способ узнать писателя — познакомиться с его письмами, заметками, поглядеть комментарии и приложения, а потом, пропустив вступительно-разъяснительные статьи, начинать читать самого — вещь за вещью.
Мой рабочий журнал заметно потолстел. Каждый день я вкладываю в синюю канцелярскую папку листочек с записью температуры, влажности, давления, состояния моря и прочими подробностями, окружающими мои блоки. Кроме того, я делаю утреннюю и вечернюю запись проверки режимов работы. Открываю блок номер один, номер два и так далее и аккуратно фиксирую показания измерительных головок. Работа писарская, дурачковая работа. И толк от нее будет только потом, когда после плавания можно будет подробно выяснить, как вели себя блоки, когда появились отказы и в каких именно условиях. Все-таки нормы даны довольно жесткие — аппаратура должна выдерживать влажность свыше 80 процентов при температуре порядка 30 градусов и работать в дождь, когда выпадет до 5 миллиметров влаги в минуту, и солнечную радиацию — тысячу ватт на каждый метр терпеть…
День за днем пишу в журнал. И вот что меня злит: открываю очередной блок, фиксирую отклонение, понимаю: всего-то дел — потенциометр чуть-чуть подвернуть, и будет норма! — а про отвертку и не вспоминай. Мое дело только регистрировать отклонение и никак не влиять на аппаратуру. Это категорически запрещено. И правильно, конечно, запрещено. Для того ведь и ведутся испытания, чтобы выявить уровень надежности, определить число отказов, знать, в каких условиях они произошли… Все ясно. И все-таки, когда понимаешь, что сопротивление резко подскочило скорее всего из-за того, что ослабла пайка контакта, что в пять минут можно бы установить, какого именно контакта, и, дотронувшись паяльником, привести в норму показания контрольных приборов, руки так и чешутся…
Кто-то из великих сказал: гениальность — это терпение, терпение, стремящееся к бесконечности. Если это так, с прискорбием констатирую: гениальность во мне не ночевала…
Но я дрессирую себя и делаю все, как полагается.
Высказывать соображения относительно того, удались или не удались схемы, преждевременно, но что очевидно — корпуса исполнены совершенно бездарно. Краска вся слезла, петли проржавели, когда открываю дверки, чтобы заглянуть вовнутрь, они скрипят, как немазаные телеги; и уплотнения сделаны плохо…
Капитан уверяет, что блоки, выставленные на палубах, портят внешний вид парохода. Возразить нечего: что правда, то правда. Капитан даже предлагал произвести косметическую покраску…
Не знаю, как с точки зрения прочности, но, вероятно, полистироловая упаковка была бы для блоков куда лучше, чем нынешняя металлическая. Записывать подобные соображения в рабочий журнал не полагается, но по возвращении я обязательно скажу об этом начальству…
Мне еще предстоит организовать для одного из блоков (шестого) душ из морской забортной воды и продержать ящик под непрерывным потоком не менее суток, но это я думаю проделать ближе к дому.
Вероятно, с точки зрения профессиональной, так сказать, в плане повышения квалификации, это путешествие мне ничего не прибавит. И все-таки я доволен, что все сложилось так, как сложилось.
С утра хмуро и болтает изрядно. Низкая облачность сулит новый дождь. Берегов не видно. Когда судно ложится на борт, рычит кингстон. Боцман с матросами наводят порядок на палубах. Он, как всегда, в бывших когда-то белыми, а нынче грязно-коричневых шортах, с устрашающим ножом у пояса, в красной косынке на голове. Ни дать ни взять — пират адмирала Дрейка! (Замполит по прозвищу Помпа, бывший военный моряк и аккуратист высшего разряда, каждый день вычитывает боцману за "экзоцицеский" вид, но старик пропускает все сентенции на эту тему мимо ушей.)
Горизонт расплывается в бело-серой мути. Где кончается море и начинаются облака, различить невозможно. Радиопеленгатор не работает. Радиолот барахлит. Локатор еле дышит, и доверять его показаниям рискованно. Штурмана нервничают.
Старший помощник успокаивает штурманов:
— А как же Колумб устраивался? Завидный оптимизм, я бы сказал. Постепенно светлеет, хотя мелкий-мелкий дождичек и не думает прекращаться.
Справа по борту великолепнейшая радуга. Занятно — радуга начинается и заканчивается в каких-нибудь двухстах-трехстах метрах от судна. К тому же радуга еще и отражается в океане, и мы идем будто в нимбе, будто в кольце! В жизни такого еще не видал. Красотища!
Стармех читает лекцию о порядке проведения очередного технического осмотра:
— Раз нам выпала карта плавать на данном, прямо скажу, весьма пожилом и плохо ремонтированном судне, то надо его беречь… и проявлять постоянно высокую техническую бдительность. Как говорят японцы: "Умереть нетрудно, жить трудней"…
Никто на всем пароходе так не надрывается, как машинная команда. И неудивительно — машина старая, запасных частей нет, кругом море. Ребята и работают на совесть, и стараются, где только можно, что-то изобрести, выдумать.
Я было сказал стармеху:
— Ну, что вы их все учите, мораль читаете, они же сами понимают и стараются…
— Понимают? Конечно, понимают, — легко согласился стармех, — только должность у меня такая: положено учить и требовать, требовать и учить!
Что было возразить?
Смолчал, подумав:
"До чего же отвратительная штука — активное занудство".
Потом я все-таки нашел случай высказаться на эту тему, правда, сформулировал свою мысль поделикатнее:
— Когда людей ругают слишком часто и слишком усердно, результат всегда один — человек озлобляется.
— Это верно, — сказал стармех. И, оглянувшись, понизив голос, добавил. — Знаешь, как я его ненавижу. — И он мотнул головой в сторону капитанского мостика. — Страшное дело — состарившаяся тупость.
Признаться, я совершенно не ожидал такого поворота и подобного откровения, и единственное, что нашелся ответить:
— А что говорят на этот счет японцы?
— "Раз есть начало, будет и конец", — не задумавшись ни на секунду, выпалил стармех.
Да-а, странный получился разговор. И огорчительный вывод приходится сделать: все-таки я еще плохо разбираюсь в людях.
Сначала капитан мне очень понравился, а стармех нет. Через какое-то время мое отношение к капитану резко изменилось, вероятно, тут был большой перегиб: судоводитель он классный, делу предан, знает много, а стармех стал казаться куда симпатичнее, чем вначале, хотя он, конечно, и порядочный зануда…