Анатолий Маркуша – Вместе и врозь (страница 35)
Раньше я совсем не думал, как должны складываться отношения с людьми, как правильно оценивать того или другого человека. В электронной схеме напортачить — да, страшно, в расчете сопротивлений наврать — тоже. А жизнь подсказывает — это еще неизвестно, где и в чем опаснее ошибаться — в железках или в людях.
Неожиданно по громкой связи передали: "Товарищ Габов, срочно поднимитесь в радиорубку. Повторяю: товарищ Габов, срочно поднимитесь в радиорубку".
Бегу и думаю: что случилось? Неужели какой-нибудь блок смыло?
Влетаю на палубу, а там стоят человек десять — кто со шваброй, кто с ведром — и, как только я появляюсь, выдают черт знает какую какофонию да еще орут по складам:
— По-здрав-ля-ем! По-здрав-ля-ем!..
Сначала я ничего не мог понять. Но когда из радиорубки вышла буфетчица Нюра и протянула мне тарелку со здоровенной лепешкой из бисквита, обмазанной сгущенным молоком, разукрашенной разводами из варенья, и объявила:
— Торт тропикаль — имениннику, — тогда я наконец сообразил: 5 августа сегодня, действительно это день моего рождения! И тут же подумал: "Но они-то откуда узнали?"
Однако долго гадать не пришлось: следом за Нюрой из рубки вышел радист, в руках он держал бланки радиотелеграмм и потребовал, чтобы я сплясал.
Глупо или нет — плясать, а уж такая традиция! Пока не спляшешь, не отдаст.
С дурацкой улыбкой под бредовый аккомпанемент всей банды откалываю какие-то коленца, благодарю за внимание и получаю радиоприветы с Большой земли.
ПОЗДРАВЛЯЕМ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ СЧАСТЛИВОГО ПЛАВАНИЯ ГОТОВЬСЯ ОБЯЗАННОСТЯМ ДЯДИ ЦЕЛУЕМ МАМА ТИНА ПАВЕЛ.
Ясно.
ЖЕЛАЮ СЧАСТЬЯ УДАЧИ НАПОМИНАЮ СЛОВА СТЕНДАЛЯ УМНЫЕ ЖЕНЩИНЫ НЕ СКЛОННЫ ДОЛГО ЛЮБИТЬ ЗАУРЯДНЫХ МУЖЧИН ТЧК ОТ ОДИНОКОЙ ЖИЗНИ ВСЕ СЕРДЦЕ В ЗАНОЗАХ ЗОЯ.
Тоже ясно.
Значит, у меня сегодня день рождения. Праздник. Прекрасно и удивительно. Могу есть бисквит со сгущенным молоком и узорами из варенья, могу радоваться и подводить итоги.
Но бисквита мне что-то не хочется, а радоваться особенно нечему. Что же остается? Подводить итоги…
— Сколько вам исполнилось, сэр?
— Двадцать восемь.
— Это прекрасно!
— Чего ж прекрасного? Пушкин в двадцать восемь "Во глубине сибирских руд" написал… "Поэта" написал — "Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…" И "Няне" тоже…
А что еще?
Роюсь в нашей безумной библиотеке, нахожу томик, открываю на 1827 годе, и первое, что попадает на глаза:
Талисман — такое дело… как бы сказать — на любителя. А все остальное — очень даже в жилу…
Какие итоги? К черту нытье! Надо чокнуться пайковым сухим вином с ребятами машинной команды и придумать, как поспособнее им кольца в движке сменить, а то я смотрел, как они мучились, — невозможное дело, каменный век.
С ребятами из машины я действительно чокнулся — безо всякого, понятно, свинства: "Цинандали" нам по тропической норме полагается. Полбутылки на день, чтобы пили с водой.
А еще меня удостоил личной аудиенцией капитан.
Мастер позвал к себе в каюту, поздравил, пожал руку и даже подарил шариковую ручку "паркер".
Вообще против обыкновения он был на этот раз благостно-задумчив и миролюбив. Хотя без философствования все-таки не обошлось:
— Чем барахла больше, тем извилин меньше. Значит, барахло извилины сглаживает.
И еще:
— Если бывает пастеризованное молоко, то почему не сказать — хрустализированное мещанство? Звучит. Когда в Одессу прибудем, сходи к стармеху в гости. Такое увидишь, месяц в глазах зайчики прыгать будут.
Поздно уже. Лежу и думаю, что же происходит со мной в океане? Что-то определенно происходит, только я не умею выразить.
На кожаном пальто дольше всего не снашиваются пуговицы.
Кто это сказал: талант, как деньги, или — есть, или — нет?
Новые задачи нельзя решать старыми методами… Качает. И не от вина, значит — море… нет, не море — океан.
С тем и уснул, ничего толком не додумал, не сумел выразить. А когда продрал глаза, было утро. Первое, что увидел — давешнюю радиограмму, розовенький бланк. И из всех слов, написанных размашистым почерком нашего радиста, осмыслил почему-то только одно в подписи — мама.
Свинья твой сын, мама. И кругом виноват.
Всю жизнь ты старалась для нас — для отца, для Тинки, для меня. А я злился. И все казалось, что ты воли мне не даешь, что трясешься, как наседка…
Если, конечно, совсем честно говорить, тряслась ты надо мной излишне: как бы я не убился, как бы не заболел, как бы в плохую компанию не угодил…
Но ежели бы одно это, давно позабылись наши "разногласия". Все матери наседки, одна чуть больше, другая чуть меньше.
Позабыть я не могу другое: почему тебе казалось, что я постоянно вру, скрываю от тебя что-то? Для чего ты стороной наводила справки, так сказать, пыталась вести секретное наблюдение, и портфель мой время от времени ревизовала, и карманы выворачивала?
Вот это обидно…
Конечно, тебе многое простить надо: вся жизнь — в напряжении, день и ночь ждала — вернется отец или не вернется. И тут надо отдать тебе должное: ждать ты умела и чувства свои скрывать тоже. Только и заметно бывало — суетишься, когда отец приходит с работы и ты кормишь его, будто обед или там ужин — первое дело в жизни.
Между прочим, он этой суетливости не любил, ты не замечала…
Конечно, не мне вас с отцом судить. Нет у меня на это права. Только не все человек по праву делает, случается, и помимо воли видишь, сравниваешь и оцениваешь.
Ты была мягче отца… добрее… и, пожалуй, в обращении с людьми проще. Ума тебе не занимать… Правда, если можно так выразиться, у отца в единицу времени ума больше было. Вот уж кто в неожиданной обстановке ориентироваться умел — он! И суть самых сложных вещей схватывал с первой подачи. Конечно, в его работе по-другому и нельзя, наверное, было…
Когда я институт заканчивал, случалось о разных тонкостях электроники с ним толковать — уму непостижимо, как он все с одного намека понимал. А ведь электроника вовсе не его хлебом была.
Надо тебе, мама, ответную телеграмму послать. Раз мне в дяди готовиться велено, значит, тебе — в бабушки. А в моем представлении ты совсем еще и не старая. Глаза большие, серые — и вовсе молодые. И смотришь ты озорно, по-девчоночьи, бывает, особенно, когда рассмеяться готова.
Интересно, а как ты сама к новой роли относишься? Хотел бы я на Тинкину физиономию посмотреть, когда она явилась тебя обрадовать… Вообще-то, все нормально — закон природы! Если бы еще Павел был тут ни причем. Вот кого не люблю… И не потому, что ничего, кроме своего ватерполо, он не знает и знать не хочет. Мастер спорта в моем представлении — отлично! И в Пашке меня не его моржовая профессия раздражает, а то, что соображения у него как у моржа: всем доволен, ни в чем не сомневается…
А его приятели!
Все под два метра ростом, и в плечах, как говорится, косая сажень, а соберутся, послушаю их, погляжу и невольно думаю: олимп лилипутов…
Удивительно все-таки, как Тинка ничего этого не замечает!
— Пашулька, Пашулька, Пашенька…
Ну, ладно. Вставать пора.
Попробую только телеграммы сочинить.
Например, так: БЛАГОДАРЮ ОБНИМАЮ МОЗОЛИСТЫМИ РУКАМИ КАНДИДАТА В БАБУШКИ ТЧК НЕ ЗАБУДЬТЕ СВОЕВРЕМЕННО СООБЩИТЬ КТО Я ДЯДЯ ИЛИ ТЕТЯ ВАШ ЛЕШКА.
Сойдет?
Теперь Зойке. Ответить все-таки надо.
ЛЮДЯМ БОЛЬШЕ ХЛЕБА И ТАК ЖЕ КАК ВОЗДУХ НУЖНА НАДЕЖДА.
Ну, как, Зоя Александровна? Вполне в вашем духе!
Соответствующую подпись надо еще изобрести… Можно — Суворов или, пожалуй, ваш Ремарк…