Анатолий Маркуша – Вместе и врозь (страница 33)
А может, и не жаль. Что мнение — слова! Сотрясение среды… затухающие колебания.
Думаю: как птицы, обыкновенные перелетные птахи, находят свой путь над землей? Говорят, по солнцу, но ведь они и ночью летят… Говорят, по биологическим часам, но ведь это только фраза… Сколько людей ломали и ломают себе головы над этой проблемой, а птицы летят и летят — от берегов Ледовитого океана куда-нибудь в Африку. Много мне не надо, на теорию относительности не претендую, на управляемую термоядерную реакцию — тоже, но вот разгадать бы тайну миграции ласточек!..
Приблизиться к горизонту хочется. Конечно, горизонт лапой не потрогаешь, а охота…
Засыпаю под мерный шум машины и легкое жужжание вентилятора. Хочется увидеть добрый береговой сон. Чтобы в лесу, чтобы на холодке, чтобы в тиши случалось со мной что-нибудь хорошее…
Но сон, как назло, не снился, и только утром, по сигналу побудки, я узнаю, что спал. Конечно, у меня болят плечи, ноет спина; облупилась кожа на носу и щеках. И первая мысль — подлая: сегодня будет все снова, может быть, даже хуже, чем вчера. Не даю себе времени на поиск "хитрого хода", который увел бы меня от работы, и иду к боцману…
Не знаю, что легче — скалывать ржавчину зубилом или счищать проволочной щеткой. Сегодня я шаркаю по борту щеткой. Рыжая пыль оседает на руках, забивается в нос, ест глаза… Но этого мало — щетка производит еще отвратительный взвизгивающий звук, от которого делается кисло во рту и отдельные волоски на спине становятся дыбом…
Постепенно я втягиваюсь в мерный, отупляющий ритм моей ломовой работы и вроде бы перестаю реагировать на взвизгивания проволоки по железу.
Все-таки в моих жилах течет кровь настоящих мастеровых, и любая работа, требующая терпения и силы, всегда у меня получалась и получается не хуже, чем у других!.. Это приятная мысль. Самоутверждающая!
Жарко. Покачивает. Хочется пить. Стараюсь думать о чем-нибудь постороннем.
Что мне осталось от отца?
Во-первых, его потрепанная кожаная куртка. В последние годы он уже не летал в ней, а только копался под автомобилем. Кожа пахнет дешевым бензином. Куртка широковата в плечах, "молния" заедает, и закрывать ее надо очень осторожно…
Во-вторых, мне достались отцовские, большей частью технические книги. К сожалению, по работе я почти не соприкасаюсь с авиационной проблематикой, и эти книги стоят у меня на полках без дела…
В-третьих, у меня есть отцовское ружье. Очень дорогое, очень красивое, совсем новое. Ружье ему подарили на пятидесятилетие. Отец ни разу не выстрелил из него. Он не любил охоты и всегда зло потешался над теми, кто ездит в разного рода заповедники и закрытые охотхозяйства проверять свое молодечество на полудомашних зайцах и домашних лосях…
А еще что осталось от отца?
Из вещественного — его аккуратные записные книжки. Штук двадцать. Они одинаковые с виду — размером чуть больше ладони, переплетенные в серый шершавый материал. Вероятно, он заказал их разом знакомому переплетчику. Книжки пронумерованы. Каждая страничка исписана ровным, густым почерком. Система записей мне непонятна — деловые заметки, связанные с работой, и отдельные слова вроде напоминания, и выписки из прочитанных книг, и постоянно повторяющиеся раздельчики: "Узнать" и "Сделать".
Узнать:
1. Вышла ли "Аэродинамика" Лев-она, втор, изданием?
2. Ставят ли сейчас "Аиду"? Когда?
3. Имя и отч. Защепина?
4. Ск. стоит трансформатор на 1 кВт? Есть ли в продаже?
5. РМЦ?
6. Кто занимается люминофорами? Ведомство?..
В этих его "Узнать" бывает и по пяти, и по двадцати пяти пунктов. И всегда столбиком, с номерочками, аккуратненько. Выяснив то, что его интересовало, он вычеркивал вопросы. Вычеркивал ровной, словно по линейке проведенной чертой…
Признаться, я никогда не видел своего отца читающим. И только теперь, роясь в его записных книжках, узнал, как он много читал и какое разнообразное было у него чтение.
Вот он выписывает: "Тот лжет, кто утверждает, что не боится смерти. Всякий человек боится умереть: это великий закон чувствующих существ, без которого все смертные существа вскоре были бы уничтожены. Боязнь эта — приспособление природы, не только безразличное, но и хорошее по существу и согласное с порядком вещей". Ж.-Ж. Руссо. И со свойственной отцу основательностью — Полн. собр. соч., 1876, т. II, с. 432.
Надо же! У него и на Руссо времени хватало, а я, признаться, так и Шиллера прочесть никак не могу. Знаю, конечно, классик и всякая такая штука, а чтобы до книжек его дотянуться, ну просто руки не доходят…
И по какому принципу он выписывал "классические" мысли, вот тоже не могу понять. Ну для чего ему это было нужно: "Шум еще ничего не доказывает: порой курица снесет яйцо, а кудахчет так, словно снесла целую планету". Марк Твен.
Выписал он эти слова, и что дальше?
И почему рядом с Марком Твеном оказался Козьма Прутков: "Да разве может быть собственное мнение у людей, не удостоенных доверием начальства?.."
Едва ли отец собирал, аккуратно выписывал чужие мысли, чтобы просто щеголять ими письменно или устно — на него это непохоже.’ Может быть, чужие мысли помогали ему думать? Может быть, с их помощью он шлифовал свои собственные умозаключения?
Вот он выписал из Джеймса Кука: "Истинное удовлетворение дает не само достижение цели, а преодоление препятствий на пути к ней". И рядом теми же чернилами, только без кавычек: Заслуженная слава портит людей сравнительно редко, а незаслуженная — всегда и обязательно. Механизм славы — штука ясная, куда сложнее "ядовитая химия"…
Между прочим, я заметил, что с полярными путешественниками, капитанами дальних плаваний, учеными отец в своих записях как бы полемизировал чаще, чем с признанными писателями и философами, хотя выписок из знаменитых прозаиков в его книгах куда больше, чем других.
Возможно, если произвести тщательный анализ, можно установить его привязанности и его склонности к определенным авторам. Но я этого не делаю. Для чего? Ведь и без статистики ясно: первым писателем, к которому он постоянно обращался, был Чехов.
А вот из Тургенева всего одна неполная строчка! "…только любовью и движется жизнь". И Тургенев. ("Воробей") и уже за скобками —??? и без кавычек: от яслей до крематория преследует человека плотный туман вранья. Люди так привыкают к нему, что и не помышляют о ясном небе. Живут как на Венере.
Почему он это записал? Может быть, в неудачный день? Или под плохое настроение? Все может быть… то есть — могло быть.
А со стороны он казался таким ясным, таким в себе уверенным.
Перелистывая его записные книжки, снова и снова перечитывая каждую страничку, я думаю: а ведь он был одинок, мой отец. С кем ему было поделиться мыслями о цене жизни, об отношении к славе, о самовоспитании, о любви и ненависти? С матерью? Едва ли. С товарищами? Может быть, только я не знаю по-настоящему близких ему друзей. С той женщиной, к которой он собирался вроде когда-то уходить? Но была ли на самом деле женщина? А если и была, то это еще вопрос — та или не та?..
Едва ли записные книжки раскроют отцовскую жизнь, едва ли позволят узнать о нем больше, чем я знаю. И все-таки я читаю их снова и снова. Эти книжки — единственно оставшийся от него капитал, который может принести в будущем какие-то проценты.
"Честные сомнения все же лучше слепоты". Альфред Теннисон.
И рядом: Пушкин провел около 8 лет вне дома и наездил 34 (!) тысячи верст…
Странно, вечные Зоины ссылки на авторитеты меня только раздражали, а записи отца не только не выводят из себя, а, напротив, заставляют думать и как-то мягко, необидно укоряют: "Серость ты, братец. Мало читал. Мало знаешь. Плохо. Смотри, пройдет жизнь в сплошной суете".
И будто бы голос отца слышу:
— Думай, мужик, думай. Сам старайся…
Говорят, раньше инженеры умнее были. Сомневаюсь, но одно представляется мне вполне вероятным — общеобразовательный диапазон выдающихся инженеров старой школы был пошире нашего. Коэффициент интеллигентности ценился когда-то дороже…
Весь день идем вдоль Цейлонского берега. Каемка песка, дальше полоса зелени, еще дальше затуманенные дымкой горы. Главный контур возвышенностей сливается с краем бледно-голубого выгоревшего неба.
Цейлонский берег — оживленный морской проспект. Много встречных и попутных судов. Все попутные нас обгоняют. Впрочем, это и не удивительно: наша старушка построена в Сиетле в 1918 году. Учитывая это обстоятельство, мне, по возрасту младшему, полагается к ней обращаться на "вы", что я и стараюсь делать…
На палубе репетирует самодеятельность.
Выпущен очередной номер судового "Крокодила". Рисунки — ничего не скажешь — хороши, а что касается текстов — впечатление такое, будто у крокодила повыдергивали все зубы…
Кажется, у Эммануила Казакевича, если не ошибаюсь, в "Доме на площади" высказана такая мысль: дай много денег бескорыстному — и он поедет путешествовать, дай корыстолюбцу — он станет приумножать капитал.
Мне трудно говорить всерьез о глубине подобных идей, очень уж все это лежит на поверхности, но одно неоспоримо: Босфора, Адена, мимолетного видения Цейлона, ночей в Индийском океане я уже не могу промотать, проиграть в карты, кому-нибудь подарить. Больше того — ничего этого у меня нельзя отобрать, не отбив предварительно память. Это — мое!