Анатолий Маркуша – Вместе и врозь (страница 32)
Когда было еще тихо, над водой бреющим пронеслись серебристые летающие рыбки. Они величиной с ладонь, очень быстрые.
Забавно наблюдать за корабельной Жучкой. Чтобы не угодить под очередную волну, она очень тщательно рассчитывает свой пробег вдоль палубы. Стоит смотрит вправо, смотрит влево, что-то соображает, потом, уловив просвет, несется, как наскипидаренная, к трапу.
"Любить детей и животных учат все. Учат с большим или меньшим успехом, в зависимости от собственного таланта и восприимчивости обучаемых. И получается по-разному. Но все равно не сочувствовать Жучке может только полный подонок. Ужас какая это преданная и трогательная собаченция. И она такая беспомощная в океане.
Стармех пристал чуть ли не с ножом к горлу — прочитай лекцию о новейших достижениях науки. Сначала я просто отмахивался: что я — академик? — а потом спросил:
— О какой науке или о каких достижениях науки вы хотите услышать?
— Вообще, — ответил стармех, — в нашем деле, как говорят японцы, "опыт важнее учения", но надо быть все-таки в курсе… И пусть чувствуют, наука — сила!
В конце концов я согласился, чтобы он не подумал: зазнается, "много о себе понимает", ну и так далее.
Свое "научное сообщение" я начал ссылкой на Норберта Винера. Рассказал, как однажды у него спросили, могут ли появиться машины, превосходящие умом человека? И будто бы Винер ответил: "Могут. Если люди поглупеют".
Странно, но это, на мой взгляд, вполне завлекательное вступление ни на кого особенного впечатления не произвело. Тогда, продолжая бить в ту же точку, я сказал: пока вычислительная машина еще достаточно "глупое" создание. Ее можно уподобить идиоту с необычайным быстродействием и огромной памятью… И снова слушатели не отреагировали на такой пассаж.
Пришлось подходить к проблеме с другой стороны.
В принципе, разъяснил я, можно поставить человека в такие условия, при которых вся его забота сведется к тому, чтобы реагировать на показания индикаторов. Человек может даже и не знать, что скрывается за показаниями этих индикаторов. Почему? Сводя роль личности к роли автомата, мы не используем преимуществ человеческого мозга перед машиной…
И тут вроде прорезало. Наконец-то я почувствовал: слушают.
Почти час рассказывал я ребятам о достижениях и возможностях электронно-вычислительной техники, о будущем автоматизации, о главных принципах построения систем человек — машина.
Кончил. Стали задавать вопросы.
Вопросы были разные — частью наивные, частью, как говорится, вполне на уровне, но большинство сводилось к тому, как бы приложить современные средства автоматизации и вычислительной техники к будничной морской работе?
Больше всех вопросов задавали парни из машинной команды.
Стармех, присутствовавший на этом говорении, мрачно помалкивал, а когда все разошлись и я спросил, доволен ли он беседой, угрюмо заметил:
— Как говорят японцы — "не по коню груз".
Вскоре после этого не очень-то удачного моего приобщения к жизни команды я стал замечать: матросы и особенно боцман поглядывают на меня с нескрываемой иронией. Не буду кривить душой — это неприятно, когда ты вызываешь чуть насмешливую, чуть сочувственную усмешечку окружающих, когда к тебе снисходят. Особенно это неприятно, когда впереди еще много дней плаванья в открытом море и уйти от кружения нет никакой возможности.
Сначала я считал — все из-за неудачного выступления, и наивно верил, что смогу исправить дело, подготовив новую лекцию на более высоком уровне, но тут случайно услышал, как охарактеризовал мое выступление боцман:
— Говорит, как пишет, ничего не скажешь, только по его выходит, и машины идиёты, и люди дураки… Поглядеть бы, а что он сам может, если, допустим, не языком и не карандашиком…
И тут до меня дошло: работяг-слушателей оскорбило мое высокомерие, мой, как им, вероятно, показалось, развязный тон. Люди, бесконечно далекие от проблем высокой науки, они привыкли испытывать и к самой науке, и к тем, кто ей служит, безоговорочное, почти святое уважение.
Ах, дурак я, дурак, не умею с людьми!
И сразу вспомнилось: однажды осенью мы возвращались с отцом из лесу. Отец любил ходить по грибы и иногда брал меня с собой, особенно в сезон опят.
Выходя к дороге, увидели застрявший в грязи грузовик. Надрывно ревел мотор, по-сумасшедшему крутились задние колеса, выбивая из разъезженной колеи фонтаны рыжей грязи, но машина не трогалась с места.
Отец поставил корзинку с грибами на пенек, подошел к застрявшей машине и поманил шофера. Из кабины вылез лохматый молоденький паренек и недовольно уставился на отца.
— Все ты не так делаешь… — самым миролюбивым голосом сказал отец.
— А ты знаешь как? — огрызнулся парнишка.
— Знаю.
— Ну и покажи, чем языком трепать: не так, не так…
— Наломай еловых лап, — велел отец шоферу и, когда тот принес охапку ярко-зеленых, пахнущих хвоей веток, аккуратно подсунул их под задние скаты.
— Теперь надо передние колеса вывернуть и поставить в колее прямо, — сказал отец, — и потихонечку сдавать назад, внатяг. Понял?
— Чего мне понимать, — снова огрызнулся парнишка, — ты понимаешь, вот и сдавай…
Насколько я замечал прежде, нахальства отец не поощрял и терпеть не мог, но тут он ничего не ответил пареньку, сел за руль, похлопал рукой по баранке, вроде бы сказал: а ну, умница, давай утрем сопли твоему хозяину, — машина, как будто поняв отца, послушно попятилась и, казалось, безо всякого усилия выехала на сухое место.
Лохматый водитель почесал грязной пятерней в затылке и, не поблагодарив отца, спросил:
— Или ты тоже шофером будешь?
— Нет, — сказал отец, — я летчиком буду.
— Врать-то! Летчик!..
На этом мы и расстались. Грузовик укатил, мы пошли пешком дальше.
Отец молчал-молчал, а потом вдруг сказал:
— А ведь прав, сопляк.
— Как это — прав? — не понял я.
— Не надо перед людьми выхваляться. Летчик! Подумаешь — летчик. Ему-то до этого что?
Вспомнив эту историю сразу после моего неудачного выступления, я подумал: "Чтобы быть своим среди людей, мало делить с ними стол, мало вместе смотреть кино или травить баланду в вечерний час, надо работать со всеми".
Вечером я попросил боцмана поставить меня на покраску. Как раз со следующего утра команда приступала к очередной покраске. Это собачья, изнурительная, но совершенно неизбежная работа на всех старых судах. Она никогда не кончается.
— Или скучно стало? — как мне показалось, ехидно спросил старик боцман.
— Почему скучно, просто есть время, чего ж без дела сидеть? — стараясь не заводиться, ответил я.
— Ну-у. Желаешь, спробуй…
Для начала боцман дал мне ручник, легкое зубильце и велел сбивать ржавчину с переборки. Инструктаж его был предельно краток:
— И не проломи насквозь.
Тот, кто на собственном опыте не испытал этого наказания — под палящим солнцем тюкать по ржавому железу, сантиметр за сантиметром спуская рыжую, острую чешую, — тот не может понять, что ощущает человек через полчаса таких упражнений. Свидетельствую: через полчаса хочется плюнуть на общественное мнение, на собственный авторитет в массах, на все вообще условные ценности, закинуть ручник и зубило за борт и сбежать в тень. Если ничего этого ты все-таки не совершишь и сумеешь превозмочь себя, примерно через час наступает отчаяние — руки саднит от ржавой пыли, начинают ныть плечи и невыносимо чесаться глаза, а потом приходит полное отупение…
Сколько продолжалась работа, сказать затрудняюсь. Знаю, закончили мы, когда уже начало темнеть.
Боцман подошел ко мне, поглядел, сколько и как я счистил ржавчины с переборки, и с ноткой извинения в голосе (во всяком случае, мне так показалось) сказал:
— Надо же — могешь!
И это "могешь" было моей индульгенцией.
Потом, лежа в душной каюте, ворочаясь с боку на бок и безуспешно пытаясь заснуть, я долго думал, как хитро устроена жизнь. Ну что мне одобрение боцмана? Даже не грамота от месткома. А ведь поди же ты — приятно. И я знал: завтра стану снова мучить себя, скалывая ржавчину, и буду ждать конца вахты, и чертыхаться — и что? А ничего, "просто человек затем и человек, чтобы находить в себе силы одолевать трудности и обретать в этом, может быть, главную радость жизни". Уверен, написав эти слова, Александр Трифонович Твардовский вовсе не предполагал какие-нибудь сверхъестественные трудности…
Конечно, когда наша аппаратура созреет и будет доведена до полной кондиции, когда настанет время не качать ее на старом пароходе, а загонять сначала в космос, а потом бросать в океан, вероятно, возникнут иные трудности, совсем другого, более высокого порядка, но суть не изменится: кто "могет", тот "могет", а кто "не могет", тот "не могет". Это универсальный закон…
Странно все-таки бывает на этом свете: имеешь — не ценишь, а потеряешь — казнишь себя: эх, кабы знать да кабы ведать… Это не только отца касается. Многое я бы хотел теперь вернуть из утраченного, и больше всего — зря растранжиренное время. Ведь кое-кто из моих сверстников, из тех, с кем в институте начинал, кандидатские успели защитить, а я все еще только "набираю высоту"…
Нет, мне диссертация не ради славы и не для денег нужна. Мне и вправду охота в науке жить. Пусть Фурман считает меня балалаечником — его личное дело, все-таки я о себе другого мнения. Жаль, никто у меня этого мнения не спрашивает.