Анатолий Маркуша – Вместе и врозь (страница 30)

Въедливый стармех долго и нудно объяснял устройство холодильной установки. Стармех — дока! Во-первых, на своей посудине он знает абсолютно все. Спроси у него, какой диаметр шпигата, ответит не задумываясь: во-вторых, все, что он знает, он способен растолковать даже чугунному кнехту. Терпение у стармеха просто-таки железобетонное. А установку эту холодильную, по-моему, дешевле списать, чем ремонтировать… Впрочем, тихо. Не мое это дело — вмешиваться в чужую службу…

Перехожу на лирику.

Перед восходом луны море заискрилось миллионами каких-то подводных светлячков. Крошечные голубоватые огоньки дрожали, как отраженные в воде звезды. Ну-у-у, зрелище! Обалдеть можно.

А на палубе крутили кино "С добрым утром!".

Фильма я смотреть не стал, ушел в каюту.

Сижу и соображаю: "Ну, моряк, нравится тебе такая жизнь?"

С ходу даже затрудняюсь ответить. Слов нет, море — это роскошь. Душа отдыхает, когда глядишь на бесконечный его простор, и в голове какое-то успокоение наступает. Может, потому, что вне видимости берегов только и начинаешь понимать, сколь велик мир и сколь несоизмеримо мал ты — человек.

Пожалуй, я бы так сказал: океан ставит человека на место.

Давно я слышал от старичка одного: вот, мол, жизнь прошла, ждать больше нечего… и так далее. Почувствовал — не то старый городит, а возразить не смог. Теперь бы сказал:

— Стоп, дедуля! Три смычки в воду! Жизнь никогда не проходит, это мы по жизни проходим.

Ну как? Спиноза?!

А служба судовая меня лично в восторг не приводит. Однообразная, изнурительная работа, замкнутый коллектив, никакой возможности остаться наедине с собой. Конечно, у меня положение особое — я никому непосредственно не подчиняюсь, вахт не стою, словом, я вроде туриста, оберегающего свои чемоданы. Так жить можно, а стать, например, штурманским помощником, войти в штат, да еще к такому капитану, как наш, нет уж, благодарю покорно…

Собственно, ничего определенно плохого о капитане я сказать не могу. Старик тридцать пять лет на мостике, хлебнул на службе всякого: и в плену у Франко в тридцать шестом году сидел, где его сначала морили голодом, а потом травили крысами в затапливаемой камере, воевал всю Отечественную, тонул… Словом, биография — хоть роман пиши! Когда мы только познакомились, он спросил:

— Вы Грина Александра Степановича уважаете?

Вопрос оказался неожиданным, и ответил я достаточно неопределенно, в том смысле, что романтическая литература мне вообще не импонирует, хотя…

Капитан перебил меня:

— Все, что написал ваш Грин, — сплошная бульба.

Но за слова: "Море и любовь не терпят педантов" — памятник ему поставить надо.

После такого вступления я как-то сразу проникся к капитану почтением, а потом стал присматриваться и вижу — нелюдимый, грубый, желчно-насмешливый. На днях вот раскричался на матроса, за что, я даже не знаю, и кто из них двоих был прав, судить не могу. Матрос молчал-молчал, а потом огрызнулся:

— А чего вы на меня кричите?.. — Что-то он еще хотел сказать, а капитан как рявкнет:

— Кричу и буду кричать! Или мне на тебя, дурака, молиться прикажешь? — Плюнул под ноги, повернулся и ушел.

Может, это мелкий случай. Так, чепуха. Только у меня очень уж тягостное ощущение осталось. Тем более что перед этим, в порядке приобщения к морской службе, я читал "Устав службы на судах Морского Флота Союза ССР". Там, в этом уставе, есть параграф 61: "Капитан является полновластным руководителем и организатором работ на судне, доверенным лицом Советского социалистического государства, лицом, которому полностью вручено судно, жизнь людей и поручено единоличное управление".

Что ж выходит? Ты не от себя на человека орешь, а от имени Государства! По-моему, так не годится.

Подвернулся случай, и я высказал капитану, что по этому поводу думаю, а он усмехнулся, он всегда усмехается, и сказал:

— Теоретик! Права не могут быть шире ответственности, а ответственность шире прав. Соображаешь? Отвечаю за все и за всех я один, а что — могу? Что? Вот если бы мог разгильдяя и обормота согнать с борта в первом же порту, тогда бы и кричать ни на кого не требовалось… А так попробуй — воздействуй на дурака, когда ему и море и служба до лампочки… Он ведь для чего плавать пошел? За гроши…

— Что же, все за гроши плавают? — усомнился я.

— Почему? Конечно, не все. Так я, между прочим, на всех подряд и не ору. Только на отдельных и только в исключительных случаях. Когда терпение лопается. Или я, по-твоему, что — железный? У меня тоже нервы.

Вот и разберись, кто прав, а кто виноват. Да-а, лю-ди-то не в две краски — белую и черную — смотрятся, люди — с оттенками. И сразу не скажешь даже, в ком светлая, а в ком темная красочка преобладает. Пожалуй, лучше не спешить с этим.

К капитану я отношусь без особой симпатии. То он говорит вполне понятные вещи, например:

— Быть богатым и каждый день сытым, что греха таить, — приятно… но скучно. — А то вдруг разведет такую философию, что и не сообразить — шутит он или всерьез: — К жизни, — говорит, — надо относиться просто: сел за стол — играй. И пусть заранее известно — выигрыша не будет, все равно соображай, передергивай и старайся продержаться подольше… Вот так! А банкомет — судьба…

Попробуй разберись.

Впрочем, не моя это забота — разбираться. Хватит, я уже с Фурманом наразбирался. Теперь мое дело — сохранять "чемоданы" и регистрировать поведение блоков. Пока что, надо заметить, все хозяйство ведет себя вполне прилично. И трудность одна — почти все проявляют большее или меньшее любопытство к моему багажу. А что сказать? Как объяснить? У меня просто не хватит таланта растолковать, а у них — подготовки, чтобы разобраться в технической сложности нашей аппаратуры.

И громких слов произносить не хочется, а как обойтись, когда наши установки действительно предназначены для будущего, и область их применения — Вселенная.

А ребята спрашивают:

— Ну, положим, судовая рация откажет, сможешь ты своими средствами помочь?

Или:

— А пеленговаться твоей техникой можно?

И приходится отвечать: нет.

Ну, чем я виноват? Правда, ведь не для того мои блоки предназначены. А у людей делаются разочарованные и насмешливые лица: дескать, чего этот дурак тут болтается, если его коробки ни на что не пригодны?

Ладно, об этом толковать — только расстраиваться…

А сегодня первой помощник спросил, какое отношение я имею к тому Габову.

— К какому тому? — вроде не поняв, поинтересовался я.

— К летчику-испытателю… — И пошел чесать выдержками из биографии отца.

Сначала я хотел ответить, как часто отвечаю:

— Мы даже не однофамильцы, — но передумал и сказал: — В некотором смысле родственник.

И он впиявился:

— Давай проведи беседу с личным составом, расскажи что-нибудь о воспитании мужества на конкретных примерах.

Понятное дело, я начал отказываться. Интересно, что бы я стал рассказывать о мужестве летчика-испытателя Габова? Что я знаю и какое имею право толковать об этом?

Вообще, как ни странно, но о родном отце я помню самое несущественное.

Было мне лет двенадцать, пришел он вечером домой, долго копался в ящике с инструментом, а потом вдруг спросил:

— Мужик, денька на три со мной на Волгу слетать не хочешь?

— Когда? — почему-то поинтересовался я, хотя был готов тут же нестись на аэродром.

У отца сделались хитро-насмешливые глаза, и он очень серьезно сказал:

— Если тебе дела позволяют, скажем, завтра утречком мы б вылетели, а в воскресенье вернулись.

Странно, я ведь понимал, что отец подсмеивается надо мной, но все-таки не сказал сразу — хочу, а спросил еще:

— Куда надо лететь?

— Если не возражаешь, в район Горького.

Возражать я не стал.

Мы летели на стареньком Ли-2. Отец пилотировал с правого сиденья, а я, лопаясь от гордости и воображая черт знает что, сидел в кресле командира корабля. Сам по себе полет не очень нравился — машину довольно сильно болтало, и меня мутило, кроме того, в кабине было жарко, противно воняло бензином, но все-таки я чувствовал себя жутко важным, и это было приятно.

Почему наш Ли-2 должен был находиться на аэродроме целых три дня, я точно не знаю, кажется, на машине что-то устанавливали или заменяли, во всяком случае, отцу, штурману и мне делать там было нечего, и мы поехали в Василево, на родину Чкалова. Сначала рыбачили и ночевали у костра, а потом отец повел меня в дом-музей Валерия Павловича.

И самолет АНТ-25 — здоровущий такой, с длинными красными крыльями, и вся атмосфера чкаловского дома производили впечатление и запоминались, но все затмила копейка.

Среди множества экспонатов в стеклянном шкафу было выставлено обмундирование Чкалова, в котором Валерий Павлович летал через Северный полюс в Америку; там же, на красном бархате, лежали наручные часы, перочинный ножик, кажется, еще — кошелек и отдельно копейка, обыкновенная потускневшая копейка.

Экскурсовод, некрасивая худая женщина, бойко рассказывала:

— Когда Валерий Павлович перелетел через полюс и очутился в Америке, он случайно обнаружил эту завалявшуюся в кармане копейку. Каким-то образом про копейку узнали репортеры и написали в газетах: вот-де, самая необыкновенная монетка на земле, монетка, побывавшая на полюсе! И сразу посыпались предложения от коллекционеров редкостей — двадцать долларов, пятьдесят, сто предлагали они за эту уникальную копейку.