Анатолий Маркуша – Вместе и врозь (страница 29)
Вот так начинается для меня Одесса.
И все-таки я еще раз, надеюсь, последний, вспомню Фурмана. Мы не спелись, не нашли общего языка, но потому ли, что плох я или плох он? Возможно, мы оба — хуже, каждый по-своему… А возможно, мы существуем в разных масштабах, и мне еще расти и расти до тех высот, на которых я не сумел удержаться?..
Завтра с утра пойду в пароходство. Надо представиться, проверить мой бесценный груз и соображать, как распределить его на посудине, которая отнюдь не экспедиционное судно, а обыкновенный ископаемый пароход, чуть не девятнадцатого года постройки, перевозящий что придется — от каменного угля до риса и каучука включительно.
А пока думаю: написать Зое или не стоит?
Я ведь уехал, как сбежал, даже по телефону не попрощался. Честно говоря, с моей стороны это свинство. Фурману писать нечего, а Зое… даже не знаю. Как-никак, но от нее я видел больше хорошего, чем плохого.
Только ей нельзя просто писать: привет из солнечной Одессы! Ей надо чего-нибудь интеллектуальное выдать. Завернуть про "одесситов" порядка Пушкина, Адама Мицкевича, Гоголя, Гарибальди… Кто еще пасся в Одессе? Ах, да — Менделеев, Александр Степанович Попов, Бабель, Илья Ильф… Вот, черт возьми, а чердак у меня ничего — держит! И Катаев отсюда, и Юрий Олеша — во писатель! Несостоявшийся классик!..
А кто еще "одесситы"? Паустовский, Утесов… Герцога Ришелье не стоит упоминать — пошло. Дерибасовская и Ришельевская даже в блатном эпосе фигурируют… А вот что в Одесской лестнице, увековеченной Сергеем Эйзенштейном, ровно двести ступенек — сам сегодня пересчитал — это ввернуть можно и, что по этой лестнице умудрился въехать на мотоцикле Сергей Уточкин, тоже сказануть стоит…
И вообще, если я буду писать Зое, то начну, пожалуй, так: "О женщина, привет тебе с 46°29′ северной широты и 30°46′восточной долготы!" Звучит? По-моему, шикарно звучит. И уж, во всяком случае, не избито.
Только для чего писать? Вот именно — для чего?
Что я ей? Эпизод, в лучшем случае — мимолетное видение, но, конечно, не гений и тем более — чистой красоты…
Кстати, бабушка моя родом из Одессы. Евдокия Ивановна — мать отца.
Странно, я был не совсем уж маленьким, когда она умерла, но почти ее не помню. Почему бы это? Отец рассказывал о своем отце. Он погиб в ополчении под Москвой, когда я еще не родился; дома у нас всего-то одна фотография деда сохранилась — дешевенький, старый снимок, наверное, работа какого-нибудь базарного пушкаря. И все-таки деда я вполне себе представляю, а бабушку — нет.
Дед часовщиком был. Всю жизнь "ковал" деньги, но так и не разбогател.
Конечно, Заболоцкий не про него писал!
но представляется мне, будто строчки эти деду как раз по мерке — тик в тик.
Когда вся эта история с письмом тети Леси закрутилась, я долго ждал отца во дворе. Дождался и начал: тут, мол, такая штука… ты не одобришь, я знаю… но уж так вышло… Словом, долго я не мог до сути дойти, а когда дошел и отец сообразил, в чем дело, перебил меня и сказал:
— Не надо, Алеша, дальше не рассказывай. Догадываюсь, что к чему, а подробности значения не имеют… — И вдруг сунул мне в руку деньги. У меня глаза на лоб! — тут такое творится, а он — деньги! Потом узнал, что это за капитал. Почему отец вдруг решил мне эти деньги отдать, не знаю. Скорее всего от волнения сунул. Едва ли ему могло в голову прийти дедовское наследство мне передавать…
Наследство! Даже смешно.
Сперва я не знал, что с этими деньгами делать. Подумал было положить их обратно в сберкассу, чтобы размножались. Но прикинул, что из этого получится еще лет через двадцать при трех процентах годовых, и решил — игра не стоит свеч.
В конце концов мы с Зойкой просадили все за один вечер. В ресторане. Особенно весело не было. Но когда дошло, что "наследство промотано", на душе как-то легче стало. "Тени прошлого, — подумал я, — не будут тревожить. Все хорошо, что хорошо кончается".
И вот только теперь, в Одессе, впервые вспомнил обо всей этой истории.
Странно все-таки — меня нисколько не волнуют предки.
О родителях отца я хоть что-то знаю, а об отце и матери моей матери — ровным счетом ничего. Будто их и вовсе не было.
Конечно, мы не графы и никакие не аристократы, но все-таки откуда-то начались?
И что значит наша фамилия — Габовы, как образовалась? Ничего этого я не ведаю. По-моему, и отец тоже не в курсе был. Он вообще редко рассказывал про свою семью, а если и рассказывал — или смешное или несуразное.
Вот, например.
Играли его родители в лото. А он взял бритву и стал со скуки отрезать от занавесок какие-то вишенки или рябинки, словом — ягоды. Дед засек и вломил линейкой. А он разозлился еще больше и заявил своему папаше: "Все равно ты дурак!" Дед почему-то сразу успокоился и стал объяснять: дураку не надо говорить, что он дурак… не поймет…
Когда отец в первый раз стал эту семейную байку рассказывать, я половины не понял, кроме линейки, конечно, но все равно очень смеялся. Маленький был совсем — от горшка два вершка.
А мать строила бате страшные глаза и в конце концов, не выдержав, сказала:
— Леня, при детях!
Он ответил:
— Ну и что? Словами детей не портят, портят плохими примерами.
В последнее время, уже после того, как я вылетел от Фурмана, я что-то часто вспоминаю об отце. Почему, даже не знаю.
Думать о нем теперь уже не так трудно, как раньше. И вспоминается только хорошее, хотя, если разобраться, было между нами всякое…
И не в том дело, кого он любил больше — Тинку или меня, этого я точно не знаю даже. Почему-то я с малых лет побаивался его, или, точнее сказать, стеснялся. Он как бы двоился в моем представлении: с одной стороны, просто батя или папа, как у всех, а с другой — герой, знаменитость, на улице чужие люди узнают. Может, от этого я сам себе казался каким-то придавленным рядом с ним, незащищенным, лишним, что ли…
Многие, знаю, завидуют детям, так сказать, знаменитых папаш — дескать, им куда легче пробиваться… Ерунда! От великих предков тени гуще, а в тени — и холодно, и не сразу вылезешь, хотя это скорее всего очень индивидуально.
Вот Тина, та плевать хотела, что нашего отца все знают; для нее он папка и папка был, и она ему будь здоров как характер показывала, а я не мог — стеснялся.
Потом, когда уже в институт поступил, мне всегда неприятно было, если кто-нибудь спрашивал:
— А вы случайно не сын Габова?
В таких случаях я отвечал по-разному, в зависимости от настроения:
— Нет-нет, мы даже не однофамильцы.
Или:
— Именно — случайно!
Так было. А теперь жалею, что на увеличенном интервале мы с ним жили…
Времени-то сколько?
Ого, половина двенадцатого! И не заметил, как накачало. Пора заваливаться. Завтра подъем в шесть ноль-ноль.
Интересно, а в море я буду укачиваться или нет? Вдруг буду?
Габов укачивается!
— Вы случайно не сын того Габова? Как — того? И укачиваетесь?
Что делать?..
Так вы Габов или не Габов?
Нет. Я Мефистофель и Фауст, прописанный на одной лестничной площадке…
Ясно?
И кроме того, я опасно остроумный человек, как сказал доктор тех или иных наук Фурман…
Берегитесь!..
И… опасайтесь…
Ночью перешли 23° северной широты. Поздравляю! Над тобой тропик Рака. Чувствуй и восхищайся!
А перед тем у команды была техническая учеба. Рак или Козерог — все едино — учиться положено! Наверное, когда наши ребята высадятся на Луне или даже на Венере, там у них тоже будет техучеба. И зачеты будут…