Анатолий Леонов – Отец Феона. Тень Голема (страница 4)
Теле́гу швырну́ло в сто́рону, едва́ не опроки́нув на бок. Тяжёлую каре́ту то́же тряхну́ло, но лишь едва́. Из откры́того окна́ вы́глянуло спеси́вое лицо́ инозе́мца в фиоле́товом камзо́ле прикрыва́вшего от по́днятой пы́ли лицо́ кружевны́м платко́м.
– What the fucking hell! – недово́льно произнёс надме́нный господи́н и каре́та не остана́вливаясь унесла́ его́ да́льше в сто́рону Воскресе́нских воро́т и Ка́менного моста́ на Неглинке. Но пре́жде чем каре́та успе́ла заверну́ть за у́гол Каза́нского собо́ра, кры́шка бага́жного рундука́ прикреплённого на запя́тках экипа́жа неожи́данно отвори́лась, яви́в изумлённым мона́хам го́лову самого́ настоя́щего африка́нского пигме́я. Го́лова испу́ганно осмотре́лась и мгнове́нно нырну́ла обра́тно.
Откры́в рот Афана́сий поспе́шно сотвори́л кре́стное зна́мение.
– Ущипни́ меня́, оте́ц Фео́на! Уж не чёрта-ли я сейча́с ви́дел?
Фео́на кивну́л и охо́тно ущипну́л прия́теля за плечо́.
– Ой! – воскли́кнул Афана́сий, – Бо́льно!
– Э́то не чёрт. – усмехну́лся Фео́на, – Э́то мавр. То́лько о́чень ма́ленький. Ра́ньше я таки́х не ви́дел! Интере́сно заче́м англича́нин его́ пря́чет?
Глава́ тре́тья.
В проездны́е воро́та госуда́рева двора́, занима́вшего в Кремле́ бо́льшую часть Борови́цкого холма́, тяжелове́сной похо́дкой отставно́го рейта́ра, вошла́ мать царя́, и́нокиня Ма́рфа, сопровожда́емая толпо́й на́глых челяди́нцев и несгиба́емых захребе́тников. Стрельцы́ стремя́нного полка́, нёсшие слу́жбу по охра́не дворца́, мо́лча, с опа́ской сторони́лись, уступа́я доро́гу беспоко́йной орде́ ца́рской ма́тери. Ма́рфа при дворе́ не раз пока́зывала свой круто́й нрав, и ли́шний раз попа́сть под её тяжёлую длань, жела́ющие давно́ перевели́сь. С пе́рвого взгля́да бы́ло я́сно, что находи́лась ца́рская мать в настрое́нии отню́дь не бла́гостном. Хму́рое лицо́, ни́зко опу́щенные бро́ви и трево́жно трепе́щущие, как у дозо́рной соба́ки, одутлова́тые щёки бы́ли тому́ прямы́м свиде́тельством.
Подня́вшись на мра́морные ступе́ни Наря́дного крыльца́, Ма́рфа оберну́лась и, велича́во подня́в ру́ку, уни́занную драгоце́нными пе́рстнями, хо́лодно произнесла́:
– Тут жди́те! Вам там не ме́сто!
Ната́сканная че́лядь замерла́ на поро́ге Теремно́го дворца́, послу́шно склони́вшись в поясно́м покло́не. Ма́рфа жёлчно ухмыльну́лась.
Бряца́я на ходу́ сере́бряными подко́вками сафья́новых сапо́жек, она́ прошла́ в услу́жливо распа́хнутые пе́ред ней две́ри и в не́сколько шаго́в минова́ла се́ни, охраня́емые двумя́ деся́тками вооружённых стрельцо́в по́лка Ерофе́я Полтева, из предосторо́жности держа́вших свои́ пища́ли на боево́м взво́де, отчего́ в се́нях всегда́ стоя́л сто́йкий за́пах жжёной пеньки́ от тле́ющих руже́йных фитиле́й. Сам же стреле́цкий голова́ вме́сте с дю́жиной бли́жних к царю́ царедво́рцев находи́лся в пере́дней, терпели́во ожида́я вы́хода госуда́ря, для ежедне́вного отчёта и получе́ния но́вых указа́ний.
Удосто́ив находи́вшихся в приёмной вельмо́ж лишь лёгким кивко́м головы́, мать царя́, стреми́тельно прибли́зилась к резны́м дверя́м престо́льной, служи́вшей Михаи́лу рабо́чим кабине́том. Тут, к её неудово́льствию, произошла́ ма́ленькая зами́нка. Ца́рский посте́льничий, Константи́н Миха́йлович Миха́йлов, широко́ раски́нув ру́ки бро́сился на перере́з, име́я наме́рение задержа́ть её, но осёкся, встре́тив тяжёлый как кисте́нь взгляд Ма́рфы.
– Миха́йлов, не дури́, ты меня́ зна́ешь!
– Госуда́рыня-ма́тушка, Ма́рфа Ива́новна! – заны́л посте́льничий, в нереши́тельности топча́сь у двере́й, – нельзя́… не ве́лено!
– Иди́ прочь, Костюшка, меня́ э́то не каса́ется.
Миха́йлов, безво́льно опусти́в ру́ки по швам, послу́шно отступи́л в сто́рону.
– Ну? – доба́вила Ма́рфа, сверля́ недо́брым взгля́дом заме́шкавшихся стрельцо́в.
Опамятовав, те поспе́шно отвори́ли тяжёлые двухство́рчатые две́ри, пропуска́я гро́зную и́нокиню в ца́рскую престо́льную. Сле́дом за ней две́ри с глухи́м сту́ком затвори́лись, и в пере́дней воцари́лось нело́вкое молча́ние.
Михаи́л встре́тил мать, си́дя за рабо́чим столо́м, с то́нко отто́ченным гуси́ным пе́ром в рука́х. Оторва́вшись от чте́ния дли́нного столбца́, извлечённого из сере́бряного ковче́га, свои́ми очерта́ниями напомина́ющего небольшо́й котело́к на трёх гну́тых но́жках, он с удивле́нием посмотре́л на Ма́рфу пове́рх чита́емого им сви́тка.
– Ма́тушка?
Сколь не явля́лось его́ удивле́ние и́скренним, Ма́рфа распозна́ла в нём расте́рянность и смуще́ние, вы́званные очеви́дной поспе́шностью, с кото́рой госуда́рь за́нял своё ме́сто за рабо́чим столо́м. Да́же столбе́ц он держа́л к себе́ оборо́тной стороно́й, на кото́рой кро́ме «скреп» ду́много дья́ка на скле́йках листо́в ино́го те́кста не име́лось.
– Ты оди́н, Ми́ша? – спроси́ла Ма́рфа, с подозре́нием озира́ясь по сторона́м.
– Оди́н, коне́чно! – отве́тил сын и, суетли́во подня́лся с кре́сла на встре́чу ма́тери.
Ма́рфа перекрести́ла его́ склонённую го́лову, по́сле чего́ троекра́тно поцелова́ла в о́бе щеки́ и кре́пко обняла́.
– Не ждал меня́, ви́жу? – насме́шливо скриви́в гу́бы спроси́ла и́нокиня, всё ещё осма́тривая престо́льную.
– Не ждал! – че́стно призна́лся Михаи́л. – Что́-то случи́лось?
– Поговори́ть хочу́.
– О чём, ма́тушка?
– О неве́сте твое́й, Ма́шке Хлоповой!
Распра́вив по́лы широ́кого ле́тника, Ма́рфа се́ла в резно́е италья́нское кре́сло, напро́тив челоби́тного окна́. Под её ве́сом кре́пкое кре́сло жа́лобно заскрипе́ло. Михаи́л нахму́рился, и скрести́в ру́ки на груди́, присе́л на край пи́сьменного стола́.
– Так! Ну и чем она́ тепе́рь тебе́ не угоди́ла?
– Да всё тем же, Ми́ша! Своенра́вна де́вка, зано́счива. Почте́ния к ста́ршим не проявля́ет! Пода́рками мои́ми пренебрега́ет! Ли́шний раз на покло́н сходи́ть к свекро́вушке – ни́же своего́ досто́инства счита́ет! Не должна́ госуда́рева неве́ста вести́ себя́ подо́бно! Грех в том вели́кий ви́жу, и грех э́тот на ка́ждом, кто потака́ет ей в скве́рне самово́льства и непослуша́ния.
– Да отку́да слова́ таки́е жесто́кие, ма́менька? – боле́зненно помо́рщился Михаи́л. – Ма́ша до́брая де́вушка и к тебе́ испы́тывает почти́ доче́рнее чу́вство любви́ и тре́пета. Сам не раз от неё э́то слы́шал!
Ма́рфа возмущённо закати́ла глаза́ и с си́лой уда́рила и́ноческим по́сохом об пол.
– Не лги ма́тери! У меня́ свои́ глаза́ и у́ши име́ются! Говорю́ тебе́, и́стинно – не па́ра она́ нам! С тя́жким бре́менем венца́ ца́рского худоро́дной не спра́виться. Откажи́сь, пока́ не по́здно!
Молодо́й царь недово́льно скриви́л лицо́ и собра́лся бы́ло возрази́ть, но пре́жде чем он успе́л э́то сде́лать из опочива́льни донёсся подозри́тельный шум, сло́вно что́-то тяжёлое упа́ло на пол.
Ма́рфа трево́жно оберну́лась на звук и стреми́тельно подняла́сь с кре́сла.
– Кто там у тебя́?
– Говорю́ же никого́! – в смяте́нии бро́сился Михаи́л наперере́з ма́тери, но бы́ло уже́ по́здно.
Ма́рфа распахну́ла дверь в спа́льню одни́м кре́пким уда́ром ладо́ни и загляну́ла внутрь. Ца́рская опочива́льня представля́ла собо́й небольшу́ю ко́мнату, посереди́не кото́рой стоя́ла высо́кая резна́я крова́ть под роско́шным балдахи́ном. Сте́ны и сво́ды помеще́ния бы́ли отде́ланы драгоце́нным атла́сом и тиснёными цветны́ми ко́жами. В спа́льне име́лось всего́ три окна́, с вста́вленными в них разноцве́тными слюдяны́ми око́нницами. О́кна бы́ли приоткры́ты, отчего́ сквозня́к свобо́дно гуля́л по ко́мнате, развева́я ба́рхатный по́лог балдахи́на, кото́рый ви́димо и повали́л на пол ме́дный свете́ц тепе́рь лежа́вший у основа́ния крова́ти. Люде́й в ко́мнате не́ было.
– Ну, убеди́лась? – оби́женно засопе́л Михаи́л и́з-за спи́ны ма́тери.
Вме́сто отве́та Ма́рфа шу́мно повела́ чувстви́тельным но́сом и ви́димо улови́ла не́что заста́вившее её раздражённо прикуси́ть губу́. Потемне́в лицо́м и нахму́рив бро́ви, она́ пронзи́ла сы́на колю́чим взгля́дом.
– Хочу́ напо́мнить, Ми́шенька, что пока́ оте́ц томи́тся в по́льском плене́нии, я отвеча́ю за твои́ по́мыслы и посту́пки!
Царь, озада́ченно почеса́л заты́лок и, не ища́ ссо́ры отве́тил, тща́тельно подбира́я надлежа́щие обстоя́тельству слова́. Получи́лось, впро́чем, всё равно́ сли́шком ре́зко и непривы́чно для него́.
– Ма́тушка, я почита́ю твою́ самоотве́рженность и забо́ту обо мне́, но я давно́ не подле́ток! Я полновла́стный госуда́рь держа́вы Росси́йской и могу́ сам принима́ть реше́ния, там, где счита́ю э́то уме́стным для себя́!
Неожи́данно получи́в столь реши́тельную о́тповедь, Ма́рфа покрасне́ла от гне́ва и доса́ды, но сдержа́в я́рость, оберну́лась и пошла́ к вы́ходу. Одна́ко в дверя́х опочива́льни задержа́лась на мгнове́нье.
– Смотри́, госуда́рь, мо́жет случи́ться так, что придётся тебе́ выбира́ть ме́жду ма́терью и неве́стой. Поду́май об э́том! Хороше́нько поду́май!
– Что ты, ма́тушка, я нико́им о́бразом не жела́ю тако́го вы́бора! – сло́вно испуга́вшись со́бственной сме́лости, воскли́кнул Михаи́л, подбега́я и целу́я протя́нутую ма́терью ру́ку.
Та в отве́т то́лько многозначи́тельно хмы́кнула и мо́лча вы́шла из поко́ев царя́, серди́то посту́кивая по набо́рным до́скам по́ла свои́м и́ноческим по́сохом.
Как то́лько мать скры́лась за две́рью престо́льной и тяжёлые шаги́ её зати́хли, Михаи́л верну́лся в опочива́льню и осмотре́вшись ти́хо позва́л:
– Ма́ша?
Отве́том ему́ была́ тишина́. Царь раздви́нул што́рки кита́йской ши́рмы, отделя́вшей спа́льню от моле́льни и ещё раз произнёс с наде́ждой в го́лосе: