Анатолий Курочкин – Талицы. От крыльца до причала (страница 6)
Ну и погостились они меленько с зятем. Дядя Коля всегда в больших начальниках ходил. Я и запомнил его тоже высоким, красивым, веселым и добрым человеком, любил, когда он в гости приезжал.
Так получилось, что заколол дядя Коля свинью перед приездом тестя. Да синюю светлую рубаху подарил. Вот они и жарили эту свинью, пока сестренка выздоравливала.
Бабка Аксинья потом все ворчала: чем, мол, он так полы рубахи-то замазал? Чем-чем? «Мясо жарили!» – дед сказал, как отрезал, а про то, что выпивали, ничего не сказал. Ну а обо что проще всего руки-то вытирать? Об рубаху, конечно! Так тебе любой мужик скажет.
Ездил как-то с ним в лес. Загрузились хлыстами, выпил он малость с мужиками, ну чуток совсем. Дорогой остановился, пожевал еловую веточку: «А-то мать-то учует!». Не ГАИ опасались, а жен своих. Так вот! Хотя и не бывает в лесу инспекторов.
Время бежит. Я стал уже офицером. Он меня всегда очень уважительно встречал, хоть все равно командовал: «Натошка!». И умел ведь расспросить обо всем: про Ленинград, про моряков, про корабли, про Камчатку. И спросит так, что отвечать интересно. И все ему и расскажешь, все и выведает. Да посмеётся: «Ну, инженерА! Ну, инженерА!» - считай высшая похвала у него.
Сам-то дед Иван Алексеевич был неграмотным! Я все допытывался, как же он на лесовозе ездил? Надо же на права сдавать! Ну как? Был у него сводный брат Анатолий Овчинников, жил в Ковернино, вот брат и читал ему вслух все правила, да устройство автомобиля, а Иван запоминал. Так и сдал на права.
Мало что в жизни теперь удивляет. Может только злость какая-то из ничего у людей поражает. Или всегда так было? И любовь у нас какая-то показательная: быстро приходит и быстро уходит. Вроде как разучились любить-то, да беречь по-настоящему.
Но вот умели наши отцы и деды перейти через эту злость. Умели ухватить главное. Учись, если надо учиться. Работай, если надо работать! Бывало ссорились – мало ли поводов для мелкой ссоры. Мирились. Растили детей. Обязанность свою наши воевавшие деды понимали строго. Жили своим внутренним законом, своей внутренней правдой. И детишек не разбазаривали, не баловали – берегли, учили, да воспитывали. Не было бы у нас этой опоры, этого твердокаменного их упорства, то не известно, чтобы из нас получилось.
Умер Иван Алексеевич очень просто: шёл по огороду, припал в борозду и все.
К моему деду
Я родился, когда четырнадцать лет назад закончилась война. Что-то понимать в этом стал лет в пять. Мы, пацаны, слышали со всех сторон: дядя Леня воевал, дядя Кузьма воевал, дядя Гриша, дед Иван. Все хотели играть танкистами. Танки бывают невидимые. То есть невидимые рычаги, невидимый мотор и твой рот, который заменяет и двигатель, и даже пушку. И ты пытаешься страшно командовать кому-то: «Механик, газу!». Слово «мотопехота» мы повторяли, как что-то очень героическое. Мы же видели это в кино, хотя чаще показывали немцев на мотоциклах, а наших ни разу. Поэтому сами довыдумывали.
А дядя Гриша, как малость выпьет, так громко всем объявлял: «Я командир роты противотанковых ружей!». Но мы нисколько его не боялись. А как это – с ружьем против танков что ли? Что-то сомневаюсь я, что из ружья можно танк подбить – мы брали у дяди Яши Грошева дробь на полочке, знаем. Честно сказать, мы и порох у него отсыпали немножко. Дробь для удочек, а порох для экспериментов.
А про погибших нам не рассказывали, хоть мы и знали, что приходили похоронки чуть не в каждый дом. И как в день, когда объявили о нашей победе, все радовались – бабка Паня рассказывала. И вдруг пришла почтальонка и принесла новые похоронки. И тетя Настя вдруг перестала плясать, упал на землю и завыла.
Дед мой Иван Алексеевич погиб под Могилевом, ему было тридцать лет. Потом ещё четыре года войны, потом ещё четырнадцать лет и я появился на свет.
Мне кажется, что во мне живет мой дед. Я тысячу раз думал о нем, тысячу раз вспоминал о нем. Все пытался представить по единственной фотографии, как он выглядел. Я считаю, что у меня его характер. Мама рассказывала, что он был очень спокойным, улыбчивым и добрым. Не знаю, добрый ли я. Часто злюсь, часто срываюсь на глупость, часто потом пережевываю неприятность. Но я же чувствую, что во мне живет мой дед. Он разве не ругался тогда? Разве его не обижали?
Хотя он ведь уже Финскую тогда прошёл, вернулся цел и невредим. Значит добрее все-таки, чем я.
Я сто раз представлял его ранение в живот. Больно! Очень больно! Не смогла их дивизия из окружения вырваться. Много полегло, много попало в плен. Комдива, генерала Скугарева тоже взяли в плен. Все кончилось – и патроны, и снаряды, и связь. Да и то: почти два месяца они мотали немцев по болотам на реке Сож. Случайно нарвались на склад с боеприпасами и ещё продержались, и ещё фашистов помотали.
Но попали в окружение. 160 стрелковая – лучшая дивизия по итогам 1940 года. Хотя дед тогда ещё был простым кузнецом, его призвали-то 14 июня: боец опытный, можно хоть сразу в бой. Еле-еле успели до фронта доехать, рассыпали их по всей длине, как горох –– кого куда, не разберешь.
Я раньше все хотел пофантазировать, придумать и написать, как он с товарищами был в плену на цементном заводе в Кричеве. А вокруг фашисты с автоматами. Собаки. Очень жарко – июль. Очень хочется пить, а пить нельзя. Да и воды нет, нет совсем. И очень больно! Очень! А потом забросил эту мысль: почитайте лучше про Христа, там все человеческие страдания записаны.
Деду Ивану было тридцать лет. «Дедко» – у нас так обращаются к дедушкам. Дедко, я тебе сейчас все расскажу!
Дедко, я к тридцати годам школу закончил, потом высшее военно-морское училище. Хожу с четырьмя звездочками – капитан-лейтенант, значит. Служу на корабле, на Тихом океане.
Дедко, у тебя родился правнук, ему уже годик. Твои дочери живы-здоровы, замужем, у них замечательные мужья и большие хорошие семьи. У тебя теперь четыре внука и одна внучка. А правнуков, боюсь просчитаться, тоже пять. И в каждом из них живешь ты, дед. Но я про тебя пока ничего не знаю. Мне ещё тоже только тридцать лет, как и тебе. Знаю, что ты без вести пропал где-то в Белоруссии. Но я постараюсь хоть что-то найти про тебя. Я буду искать в архивах, я буду писать письма. Ну не может такого быть, что целая дивизия пропала!
Да, дедко, через три года мы немцев выгнали из Белоруссии за две недели, а вы их держали три месяца. Отомстили и за тебя, и за твоих товарищей. И в войне мы победили, аж до Берлина дошли. Но это ты, наверно, и сам знаешь.
Хотя про войну я теперь все-таки знаю больше, чем ты. А про ядерную бомбу слышал? Сначала мы подружимся с американцами, они хоть и к концу войны, но тоже решатся повоевать маленько против немцев. Но потом все равно рассоримся и почти полвека будем с ними кукиши друг другу вертеть. Да и сейчас от них, как от козла молока.
А хочешь смешной случай расскажу?
Идет твой правнук такой задумчивый, в землю смотрит.
– А я знаю, для чего у машины руль!
– Для чего?
– Вот не было бы руля, шоферу надо из кабины вылезать, колеса руками поворачивать…
Или это уже позже было, не в тридцать лет? Уже сам запутался. Точно, вспомнил – позже!
Мне же, как и тебе пока всего-то тридцатник! А внуку годик всего.
Это уже потом будет: и про руль в машине, и я немного повзрослею. Это все потом. Потом и страну нашу развалят. Да как-как? Мы и сами не заметили.
Помнишь же песню?
Вот и нам объявили, что страны больше нет. У нас уже тогда президент появился, как в Америке. Это сложно все объяснять, дедушка, да и не очень интересно. Даже стыдно.
Но в свои тридцать я про это, как и ты, не знал ещё. Мы много строили, у нас был огромный флот, танков на сотни дивизий, мы стояли в Германии. Ты бы свою деревню Черные не узнал, у нас там недалеко новая школа теперь, асфальт.
Ты бы видел, какая красивая у меня была мама, твоя дочка!
Но нам стали что-то говорить плохое про вас, про Сталина и Ленина. Мы качали головами, но не верили (я правду говорю). Мы даже совершенно по-деревенски, не часто, но дрались из-за вас, честное слово. Потому что кто-то начинал верить в эту ерунду, а я знаю, что если бы ты тогда не погиб, то ты бы мне такого задал за эти сплетни! Коммунизм у нас не получился, это все сложно объяснить, но жили сносно, неплохо. Но потом мы все захотели стать капиталистами, купцами и владельцами собственных магазинчиков. Чтоб все это передавать своим детям, правнукам вашим, значит.
Кто-то и правда стал капиталистом, банкиром, но таких мало совсем. Как-то не получилось сразу у всех-то.
Но я опять забегаю вперёд, столько всего хочу тебе рассказать! Мне-то пока только тридцать лет, как и тебе. Но зато когда прошло ещё тридцать лет, то у нас снова хоть что-то стало получаться.
Купцом я не стал, честно дослужил. Да и никто из наших купцом не стал, я даже не знаю, почему так получилось, а точнее, почему не получилось. Обманули? Нет, дедушка, сами обманулись.
Потом я буду в два раза старше тебя. Наверно тебе сложновато понять, как это быть старше своего дедушки в два раза. Честно скажу тебе, Иван Алексеевич, быть стариком, хотя я не считаю себя стариком, очень даже неплохо. Ты не представляешь, сколько всего насмотрелся в этой жизни!